Знаменательные даты действительно приходятся на нынешний год, только обе уже проехали. Скончался Волошин в августе, а родился и вовсе в мае, на Духов день, что дало ему в свое время повод важничать и кокетничать насчет предназначения: «Отсюда, вероятно, моя склонность к духовно-религиозному восприятию мира и любовь к цветению плоти и вещества во всех его формах и ликах… Я язычник по плоти и верю в реальное существование всех языческих богов и демонов и в то же время не могу его мыслить вне Христа».
Во что действительно верил «киммерийский отшельник», без учета специфики Серебряного века понять непросто. Он и оккультист, и франкмасон, и антропософ, и натурист. Дуэлянт, мистификатор, репортер, философ, путешественник и т. д. Символист средней руки, по мнению одних, и величайший летописец «русской трагедии» в глазах других. Исповедальные интонации в поэзии и прозе не должны вводить в заблуждение: в те годы и в тех кругах искренность без позерства была невозможна. Проблемы лидерства легко изменяли русло нравственных исканий, возлюбленные дамы переносились туда-сюда из поднебесья в разряд «бездушных кукол», а политические заявления могли отражать что угодно, вплоть до изжоги от шампанского. Революционная действительность на многое заставила смотреть иначе, и все-таки не забудем характеристику Волошина, оставленную не меньшим кривлякой Ильей Эренбургом: «Глаза его не дневник, но только многотомный энциклопедический словарь».
За что же так любили и продолжают любить Макса Волошина поколения советских интеллигентов? Не за стихи, надо думать, и не за крымские акварели (те и другие больше служат знаками почитания). Пожалуй, за образ жизни и манеру поведения, за антично-христианскую обособленность от любых правящих идеологий. За то, что шпынял врагов из пароксизма чувств, а не по указке из центра. Что соблазнял женщин любовной лирикой, а чекистов подкупал гражданской – не наоборот. Что был начитан, щедр, гостеприимен, и самое главное – основал коктебельскую колонию, которая разрослась со временем до невозможных размеров. Нет теперь ничего приятнее, чем обогнуть стайку «дикарей», наткнуться на стихийную свалку, ступив одной ногой в бензинную лужу и проткнув осколком стекла другую, после чего подумать с горечью: боже мой, разве за этим он воспевал Гомерову страну и стелил для друзей топчаны в мансарде? По отзывам последнего лета, Коктебель окончательно превращен в межгалактическую помойку, но самое грустное впечатление производит дом поэта, рассыпающийся на глазах.
Специально на открытие юбилейной выставки из Петербурга приехал знаменитый волошиновед, основатель дома-музея, исследователь и публикатор Владимир Купченко. Естественно было поинтересоваться у него историей вопроса. Владимир Петрович рассказал о том, как с помощью столичных покровителей вроде Корнея Чуковского и Мариэтты Шагинян пробивался в Восточном Крыму филиал Феодосийской картинной галереи имени Айвазовского. Как в 1961 году проходила выставка волошинских акварелей в рабочем клубе вертолетного завода Михаила Миля, как робко воскрешались в печати поэтические опусы и как шили дело самому Купченко за «контрреволюцию» полувековой давности. В перестроечные годы Волошина безуспешно пробовали внедрить в массовое сознание, потом настал период откровенного наплевательства, сейчас вроде бы опять интересно… Кажется, отреставрируй дом по-человечески — и взирай спокойно на переменчивость вкусов. Но нет, ни за рубли, ни за гривны ничего сделать не сумели: черепица сыплется, балки отходят, балконы проваливаются. Зато когда рухнет, поплачем всласть: не уберегли, не сохранили культурное достояние.
Пока что память о Волошине усерднее всех блюдут московские коктебельцы. Выставка в Трубниковском построена в основном на семейных архивах: скинулись Габричевские, Шервинские, Арендты и другие, кому дорого имя юбиляра и есть что представить. Отдельно стоит упомянуть работу Александра Гусева по экспонированию фотоархивов. Тусклые и мелкие карточки (в том числе фотографические работы самого Волошина) новейшими методами доведены до ясного, развернутого прочтения. Лица уже не стерты, краски не тусклы – и перед глазами то проводы из коктебельского дома Марины Цветаевой, то парад-алле участников театрализованного представления «Путями Макса». Все приоделись в реквизит, намазали рожи кирпичом да мелом и на минуту забыли, что травестируют трагическое произведение – «Путями Каина».
Дожил бы автор до середины 30-х — лежал бы где-нибудь за Уралом. А так – вполне романтически, на том самом киммерийском холме, что неоднократно запечатлевался им в акварельных красках. Пронесется дух Елизаветы Дмитриевой – салют Волошину, превратившему посредственную поэтессу в загадочную Черубину де Габриак. Проскачет призрак Николая Гумилева – привет Волошину, смертельному врагу и поэтическому конкуренту. Проследует мимо образ первой жены, Маргариты Сабашниковой, – не издаст ни звука. А пройдут туристы – ну, типа, да, могила поэта и всякое такое. И двинутся дальше любоваться цветением плоти и вещества во всех его формах.
