В Белом зале вывешены 33 полотна, большинство из которых томились в запасниках, а те, что известны по постоянной экспозиции Пушкинского (например, «Ринальдо и Армида» молодого Пуссена или «Портрет Аделаиды Савойской» Франсуа де Труа), заметно посвежели после реставрации. Этой части своих фондов музей уделял прежде маловато внимания и решил исправиться. Именно соображениями «справедливости» объясняется желание отпраздновать выход двухтомного каталога-резоне «Франция. XVI--XX в.в. Собрание живописи» показом не самого блистательного для галльского искусства периода.
Нет, были, конечно, гиганты – Никола Пуссен и Клод Лоррен, но оба окрестностям Парижа предпочитали итальянскую Кампанью. Рим тогда был художественной столицей мира, и мало кто из французских живописцев избежал влияния с Апеннин. С севера давили авторитетом фламандцы во главе с Рубенсом, нарастала популярность «школы Рембрандта»… В общем, французскую «семнашку» трудно назвать эрой самостоятельности, но свои успехи здесь присутствуют. Иначе не стал бы наш галломанский музей, при его богатейшем выборе хоть сентименталистов, хоть импрессионистов, акцентировать внимание на эпохе Людовика XIV.
По молодости лет в хронологические рамки выставки не поместился Антуан Ватто, так что в роли художников, обласканных Королем-Солнцем, выступают Адам Франс ван дер Мейлен и Александр Депорт. Первого называли придворным историографом, поскольку мастерская ван дер Мейлена конвейерным методом запечатлевала едва ли не каждое публичное телодвижение монарха (яркий пример – демонстрируемый «Въезд Людовика в Венсенн»). Депорт удостоился специально для него сочиненного титула «художник королевской охоты»: ему особенно удавались изображения битой дичи и влажных собачьих глаз. Некоторое отношение к дворцовым развлечениям имел и Шарль Лебрен. В перерывах между оформлением праздников он написал превосходный портрет Мольера, сновавшего там же в заботах об увеселении его величества.
А начинается выставка с работ, сделанных еще до рождения Людовика и даже до наступления заявленного столетия. Музейщикам хотелось показать, как маньеризм постепенно мутировал в барокко, для чего взяли вещи конца XVI века, включая шикарную «Сводню» неизвестного мастера. Полного торжества науки, впрочем, не случилось (собрание ГМИИ в этой части страдает некоторыми пробелами), но все же любознательный посетитель отметит и застывание классицистских канонов, и пришествие «караваджизма», и тягу к рокайльному изяществу. И даже один из первых всплесков европейского феминизма: портрет некой дворянки с невообразимо длинной фамилией принадлежит кисти Элизабет Софи Шерон, «современной Сафо», в виде исключения даже принятой в Королевскую академию.
На десерт поданы упомянутая «Ринальдо и Армида» Пуссена из жизни крестоносцев и прекрасных дам (картина действительно приобрела сочность цвета после реставрации) и «Пейзаж с Аполлоном и Марсием» Клода Желле, прозванного Лорреном. Как всегда, его ландшафт восхитителен, и любоваться им не мешает даже изображенная изуверская сцена: с привязанного к дереву сатира живьем сдирают кожу за то, что вздумал своей дурацкой флейтой составить конкуренцию божественной кифаре. И правильно, враги гармонии должны быть наказаны.
Как бы отнеслись экспоненты выставки к материалам второго тома каталога французской живописи, страшно даже подумать. Неразборчивые наши современники всю ту вакханалию, что наступила после Делакруа и Моне, могут воскресить в памяти, пройдя лишь несколько метров: в постоянной экспозиции ГМИИ по-прежнему демонстрируются сливки из собраний Щукина и Морозова. Будем надеяться, что с введением в строй Музея импрессионистов (здание для него на Волхонке уже выстроено, идут отделочные работы) и классицистам, и фовистам станет вольготнее. Во всяком случае, многие работы из Белого зала достойны красоваться не только в запаснике.
