Стеклянная клетка гостиной на четвертом этаже Центра Мейерхольда расширена лоджией. За стеклом, на ветру, вторая часть сцены. Там нервно курят, тихо говорят по мобильнику в рукав кардигана, примериваются, как перемахнуть через ограждение. Тьма с мокрым снегом, неоновая надпись «Молодая гвардия» на фасаде типографии по ту сторону Новослободской улицы, пылающие в небесах литеры «Морбанк» видны за «четвертой стеной» камерного зала. Полупромышленный, полумещанский квартал, кадрированный стеклом лоджии, стал для «Паразитов» лучшим сценическим задником.
Действие на сцене прорастает в тьму городского балкона и в виртуальность клипа. Темное стекло экрана заменяет левую авансцену. И здесь город, полки супермаркета, немые кварталы фабрик, убогие загородные площадки для отдыха с одноразовой посудой строго кадрированы. Герои фон Майенбурга переходят с камерной сцены в видеопространство — в такой версии «Паразитов» есть четкий привкус телевизионного застеколья.
На сцене две очень молодые пары. В обеих семьях один из партнеров — безнадежный урод. Ринго после автокатастрофы прикован к инвалидному креслу. Фридерика беременна на последнем месяце. Ринго надеется одолеть травму. Фредерика относится к хронической болезни материнства с мрачным отчаянием. Резиновый младенец в стеклянной колбе привязан к ее телу, как ядро к ноге каторжника. Обе пары хохочут, надувают пузыри баббл-гама, хлебают супчики «Роллтон», припадочно дергаются, препираясь, и кричат, кричат, кричат.
Мариус фон Майенбург – признанный певец измененных состояний. В пьесе «Огнеликий» добропорядочная жизнь немецкого семейства — папа, мама, сын и дочь — доводила парочку тинейджеров до отвращения ко всему сущему, до инцеста в гараже, до ликующего поджога дома с самосожжением. Почему молодые актеры Коршуноваса так истово, с таким серьезным драйвом играли невроз и томление этой пары? Нет ответа. Но московская труппа «Паразитов» не уступает в серьезности отношения к пьесе труппе из Вильнюса. И, кажется, только это заставляет зрителя вслушиваться в текст черной драмы.
Фридерика (Наталья Мотева), Ринго (Максим Максот), Бетси (Катя Конисевич) и Петрик (Дима Петухов) ласкают змею, живущую в барабане стиральной машины, и бьют беременную женщину, с интересом смотрят передачу из жизни навозных жуков в Африке и растаптывают коробку с котенком, слышат неземные голоса и не слышат хрип умирающего бомжа на лестнице, с ненавистью вспоминают мать и боятся стеклянной колбы с сонным восьмимесячным зародышем, хохочут над увечьем, медленно выдирают друг у друга из темных среднеевропейских волос желтые мочальные негроидные косички, наезжают на зрителей, верят в грибной и креветочный вкус своего сухого супа, подсвистывают звуковой дорожке рекламных пауз.
Их интонации и припадочная пластика точны и реалистичны. Мы все видели это в застеколье телепередач, фаст-фудов, аэропортовских накопителей, продвинутых галерей и рыночных палаток у метро. Четкость неуютной, почти нелюдской малогабаритной сцены, подсвеченной видеоэкраном, напитанной кислотными желтыми и голубыми цветами (художники — Галя Солодовникова, Инна Севастьянова; видео — Максим Максот), довершает впечатление. Взбаламученное море опыта, накопленного новым поколением российских актеров в еще не описанном мире, вновь изливается в первый резервуар, попавшийся под руку. Сосуд скорби попался одноразовый. Но, похоже, возможности терпеть уже не было.
Мучить себя и зрителей в Центре Мейерхольда будут еще 11, 12, 13 октября в 19.00.
