Хоть и в самом центре Москвы, но хрен найдешь закрытое заведение - клуб «Дума». В отличие от Госдумы, где живет трехцветный флаг, там живет трехцветная кошка, стенки уставлены декоративным книжным хламом от Карла Маркса до Акунина-Чхартишвили, на дверях нет таблички, а на 60-ваттных лампочках – абажуров.

Кошку, лампочки и книжки подвергают риску, открывая двери посторонним, если очень нужно кого-то прикормить. Как понадобилось 31 октября продюсеру Олегу Нестерову в канун Хэллоуина презентовать журналистам Хоронько-оркестр с новым альбомом. И народу по этому случаю в «Думу» набилось немало: для тесного подвала, заставленного диванами, креслами, стульями, столами и книжными полками, 50 человек – уже толпа. Которая жаждет хлеба и зрелищ, фуршета и скандала — в заманилове, разосланном по редакциям, было обещано, что «известный питерский деятель, актер театра Ленсовета» Дмитрий Хоронько (ударение на последнем слоге) будет швыряться тарелками с едой в каждого, кто откажется сочувствовать его «Страшным песням». Читай — тарелки с едой точно будут.

И они были. Нагрузив туда халявы, публика старалась на всякий случай осторожно убраться подальше от пятачка, очищенного для «Хоронько-оркестра», чтобы уберечься от полета бутербродов, салатов и бокалов с вином. Обошлось, однако, без винопролития. Самым измочаленным оказался виновник торжества. Целый час этот тощий, нервный человечек с чаплинскими усиками и в мятом наряде а-ля «лохматые шестидесятые» хрипел, рычал, шептал, срывался на фальцет, безумствовал у микрофона, хватаясь то за гитару, то за трубу, и обливался потом, отплясывая ламбаду с дамой из зала.

Называется это «шансон с человеческим лицом», или «кабаре на грани фола». В пику блатному «умца-умца» на четыре такта, Хоронько обращается к предшественникам из прошлого века. К Вертинскому и Брелю, к тем шансонье, которые умели совмещать трагизм своего мировосприятия с изощренным издевательством над музыкой, публикой и собой. К ним он подбирается с 1988 года, когда, учась в Ленинградском Государственном институте театра, музыки и кинематографии, решил поставить по песне Вертинского «Желтый ангел» театральную пьесу. Потом он собрал свой первый коллектив, с которым отправился в Нижний Новгород на конкурс представлять собственную версию песни «Шумел камыш» — под Бобби МакФеррина. И после почти десяти лет экспериментов с эстрадным джазом 50–70-х и самыми известными образцами шансона Хоронько сколотил в 1998 году свой «Оркестр». Аккордеон, гитара, саксофон, кларнет.

Собственную манеру исполнения, за которую на том первом конкурсе в Нижнем жюри подарило Хоронько деревянную ложку и совет подучиться петь, он объединяет с бодрой музычкой, звучавшей в 50-е в кафе и на летних эстрадах. Правда, подвергнутой ощутимой джазовой аранжировке. «Съедая» большую часть слов, отчетливо артикулируя только некоторые из них («чубчик-чубчик кучерявый») и меняя тембр голоса в самый неожиданный момент, он добивается странного эффекта, подобного неясному гулу голосов в переполненном ресторане. Музыкальные подвохи вроде 12-минутной версии «Мурки» с вкраплениями из Ленинградской симфонии Шостаковича тоже подбавляют свою толику безумия в шаманский перформанс Хоронько, который в своей надрывности действительно страшен.

И можно понять старенького Андрея Макаревича, который, скромно спрятавшись в толпе с рюмкой водки, ревниво следил за представлением. Его собственному «Оркестру креольского танго», который он сколотил недавно, тоже пытаясь скрестить джаз и шансон, до Хоронько-оркестра далеко.