Жители Словении дорожат своим художником Франце Михеличем. Во-первых, это одна из немногих звезд на местном небосклоне, про которую хоть что-то известно в Европе. Во-вторых, Михелич имел отношение к вырабатыванию национальной идентичности – для словенцев это острый вопрос. В-третьих, творчество художника можно отнести к сюрреализму, значит, Словения не лежит вне магистральных путей искусства. В общем, все как у больших.
Выставка «В мире демонов» доставлена в Третьяковскую галерею из Любляны по случаю тамошнего Дня государственности. Заголовок, честно говоря, настраивал на подозрительный лад, поскольку фантасмагория, особенно с потусторонним оттенком, чревата ужасающим эстетическим качеством. За примером нечего далеко ходить: здесь же, в Инженерном корпусе, года два назад представляли мастера мистического гротеска из Австрии Эрнста Фукса, так его замысловатые образы и дикие колориты до сих пор вспоминаются с содроганием. Однако нынешний экспонент оказался художником пристойным и симпатичным. С изобразительной культурой дела у него обстояли неплохо, а фантазия не доводила до болезненности.
Правда, устроители отобрали почему-то только живопись последнего периода – 1970-х годов. Листание монографического альбома подтвердило версию, что у Михелича случались циклы поинтереснее, да и вообще, как кажется, графика была для него органичнее живописи.
А касательно демонов следует сказать, что они вроде как и не демоны. Вкус к бесовщине развился у автора под прямым влиянием народных мистерий, особенно словенской Масленицы, которая издревле отличалась сложнопостановочными эффектами.
Среди праздничных масок Михеличу полюбился так называет курент – мифологический персонаж, изгоняющий зиму. В ранней работе (ее нет на выставке) запечатлена сцена, которую можно считать ключом к дальнейшему творчеству: исполнитель роли курента неожиданно умирает в разгар обряда, и толпа ряженых в смятении обступает бездыханное тело. Реальность и мистика соединились в трагическом аккорде… Грань между карнавалом и бренностью жизни стала для Михелича главной темой.
Временами к архетипам словенского разлива добавляются античные и библейские аллюзии. Миф о Дафне, превращающейся в дерево, или образы Апокалипсиса кажутся не то что чужеродными, просто выставка не так велика, всего около тридцати работ, чтобы нагнетать в ней сразу несколько линий. Пожалуй, для чистоты зрелища стоило ограничиться масленичной демонологией. Даже и в этом случае пришлось бы вспомнить про влияние сюрреалистов – хоть Жоана Миро, хоть Макса Эрнста, зато национальная специфика была бы выражена максимально.
А в целом Михелич производит впечатление внятного и самостоятельного мастера. Не без навязчивых идей, но и не без умения с ними грамотно разбираться. Приятно, когда в государственных кумирах, подлежащих экспорту, оказываются по-настоящему самобытные художники – не дремучие изоляционисты, но и не переимчивые космополиты. Стоило бы нашим минкультовцам взять этот случай на заметку.
