«Господи, не думал, что мне опять придется делать это – убивать кого-то и бросать тело в реку…». Несколько точных фраз вроде этой, несколько точных жестов и взглядов – опоры, на которых Клинт Иствуд возвел здание своего нового фильма, почти эфемерны. Двухчасовая «Таинственная река» (Mystic River) течет привольно и неспешно, и, как в любой реке, все самое интересное прячется в затонах и омутах, под корягами большого стиля, среди тины и прожорливых раков оскаровского формата.
Трое мальчишек из ирландского квартала играли на улице. Подъехала большая черная машина, и человек, похожий на копа, усадил одного из друзей на заднее сиденье и увез. Через три дня парнишке удалось убежать, пройдя через все, что выпадает на долю похищенного ребенка.
Прошло 25 лет. Украденный мальчик стал Тимом Роббинсом – высоким сутулым человеком с глазами умирающей собаки. Его бывшие друзья стали бывшим уголовником Шоном Пенном и полицейским из убойного отдела Кевином Бэконом. Все женаты, что существенно.
В ночь, когда убили девятнадцатилетнюю девушку, дочку Пенна, Роббинс пришел домой весь в крови. Жене он сказал, что его пытались ограбить и он убил нападавшего. Жена поверила, но в газетах ничего не писали про неопознанный труп. Все начинает сходиться на полубезумном бедняге Роббинсе, который продолжает тонуть в топях прошлого. Финальная вспышка жестокого насилия и безысходного отчаяния закончится при ярком свете дня праздничным парадом.
Вот так нехитро, но с огоньком Клинт Иствуд раскручивает свою историю, оцененную шестью оскаровскими номинациями.
Шон Пенн, неприятно похожий на Де Ниро в роли гангстера, плачет, играет желваками и сохраняет спокойствие. Тим Роббинс с растекающимся лицом демонстрирует увесистый багаж интеллектуального актера. Сухой и опасный, как порох, Кевин Бэкон движется от сцены к сцене с точностью фехтовальщика. Человек-гора Лоренс Фишборн создает антураж и атмосферу. И когда выходишь из зала с чувством, что посмотрел великий фильм, приходится проигрывать его в голове снова и снова, чтобы понять, как Иствуд сумел спрятать жемчужину в этой миске дешевой лапши.
Вероятно, не случайно финальный монолог жены Пенна звучит как речь леди Макбет. Старому ковбою Иствуду Шекспир на самом деле гораздо ближе Джона Уэйна, а демоны, которых он изучает, куда древнее и навязчивее, чем апачи или пьяные ирландцы. Сняв не одну сагу о насилии, Иствуд возвращается к этой теме, как к таинственной реке, в которую нужно сбрасывать очередной труп.
Не Иствуд придумал грех – тот самый библейский, к которому грешник возвращается, как собака к своей блевотине. Не Иствуд придумал вину и расплату.
Но в наше веселое время все это смотрится как моральные спецэффекты – уж больно много киносволочи попаслось на этих полях за последние годы.
Иствуд нашел выход. В какой-то момент респектабельный и напряженный триллер начинает «плыть», сначала незаметно для глаза, потом все сильней, превращаясь в морок, почти неотличимый от реальности. Все то, что казалось слабостью, штампом, ошибкой режиссера, с тихим щелчком встает на место. Оборотни, о которых так банально бубнит безумный Роббинс, начинают заполнять все пространство кадра, пока, кроме них, никого не остается. Мужья, жены, копы и преступники, палачи и жертвы – лица текут, и проступающий оскал клыков выражает жажду крови и печаль материи, отягощенной злом.
В насилии «Таинственной реки» есть неизбежность и неизбывность – та, что царила в финчеровской драме «Семь». Эти фильмы были бы очень похожи, но Финчера интересует исключительное, а Иствуда – заурядное. Заурядные люди, заурядные персонажи, заурядные герои. Заурядные демоны.
