Несколько лет назад на Авиньонском театральном фестивале я видела удивительный спектакль студентов циркового училища. Там не было ни текста, ни внятного сюжета, но интонационно это было похоже на Хармса. Что-то вроде «вываливающихся старух». Мол, все повываливались из окон и умерли – так начинался хороший летний день. В этом спектакле не было ничего, что подавалось бы как цирковой трюк, но драматический артист играть в нем не смог бы. Под затрапезно одетыми несчастными героями беспрестанно ломалась мебель и обваливался пол, их что-то зацепляло и уносило вверх, подкидывало на взбесившейся кровати до небес, им приходилось с ужасом удерживать множество предметов, которые заставляли нести, ну и так далее. Печальный спектакль об одиночестве и некоммуникабельности был сыгран с помощью цирковых средств, демонстрируя то, что нынче называют «новым цирком».

В «новом цирке» трюк – средство, а не цель. Здесь никто не считает минуты, килограммы, обороты и количество предметов, никто не подчеркивает барабанной дробью особенно сложные моменты, и потому зрители, как правило, даже не могут определить – они видели что-то рекордное или совсем простое?

Классические циркачи этого терпеть не могут.

В России нового цирка практически нет, если не считать номеров, которые с нашими артистами поставил Валентин Гнеушев, впрочем, большинство из них давно катаются только за границей, беря бесконечные призы на цирковых фестивалях. Гнеушев один у нас умеет сочинить номер, превращающий традиционный трюк, с которым артист рождается и живет до самой пенсии, – в бесплотное видение, поэзию и мечту (вы наверняка вспомните его печального Пьеро, жонглировавшего своими пышными воротниками или гуттаперчевых гимнастов, ставших парой влюбленных леопардов).

Главные любители «нового цирка», — это французы, у которых цирк вообще в чести. Впрочем, они, стремясь отмежеваться от классического цирка рекордов и самодовлеющих трюков, стараются выдать свой «новый цирк» за театр. Вроде знаменитого лошадиного театра «Зингаро», создатель которого Бартабас ненавидит, когда его эстетские конные шоу называют цирком. Да и в других странах «новый цирк» бежит с цирковой арены в камерный театральный зал – теперь не только клоунские представления идут по ведомству театра, очаровательное шоу мыльных пузырей, которое привозили год назад на Чеховский фестиваль, тоже играли в небольшом «Эрмитаже».

Все это длинное предисловие нужно мне для того, чтобы рассказать о представлении одной из знаменитостей французского «нового цирка». Вчера на сцене московского театра на Малой Бронной выступал Жером Тома. Бомонд франкоязычной московской диаспоры собрался в полном составе. Спектакль назывался «Дуэт»: посреди черной сцены стояли два стула — на одном сидел джазовый аккордеонист Жан-Франсуа Баэз, вокруг второго вился босой мим и жонглер Тома. Описать это представление адекватно я не возьмусь.

Что рассказать: как танцевал Тома с тростью, как играл с шариками с видом то деловитым, то детским? Как смешно вздыхал, корчил рожи, бормотал и что-то победно восклицал, будто разговаривая с ними? Как белые мячики, будто сами собой, прыгали в прихотливом джазовом ритме по полу, то догоняя убегающего Тома, то стремясь от него скрыться, то застывая у него на плечах, локтях или носу?

Трюк, в котором нет рекорда, а есть только красота, поэзия и милая необязательность, вообще невозможно описать. Как, например, объяснить остроумие номера? А публика благодарно хохотала над каждым новым джазовым приключением вертлявых шариков. Артистичный Тома делал театр из ничего: попробуйте себе представить жонглирование тремя перышками – можно сбегать до канадской границы и обратно, пока одно из них упадет! Слава богу, что в зале не было классических цирковых артистов со скептическими минами. А Гнеушев пришел.

Представив себе «Дуэт» в зале с маленькой сценой и столиками, я спросила его потом: «А на какой театр рассчитано такое представление? На кабаре?». «Нет, - ответил искушенный Гнеушев. — Для кабаре нужен короткий номер и много глянца. Тут формат другой, некоммерческий. Он артист».