Третьяковская галерея продолжает показывать художников, покинувших страну в брежневские годы. Многие из них укатили уже на закате той поры – в конце семидесятых. Променяли родину, как говорится, на… Собственно никакого куска колбасы им там никто не обещал. Выставок тоже. Ехали работать и жить. Но интересно вот что: они сформировались как художники еще здесь, уезжали как узнаваемые авторы, и большинство из них потом, несмотря на полученную свободу, из найденного в искусстве русла никуда далеко не рыпались. Пресловутая узнаваемость была экономически необходима – «там», как оказалось, не до экспериментов. Главным было создать свое лицо – брэнд, если угодно, и держаться за него. Свобода – это осознанная экономическая целесообразность. Советские газеты, обнаружилось вдруг, не всегда врали про «звериный оскал» и «капиталистические джунгли». А они не верили, глупые.
Впрочем, ехали, даже если верили. Олегу Целкову, как и многим, «предложение» уехать поступило от советских властей. Первой реакцией, как он говорит, было возмущение. А потом сказал себе: «Беги же, не будь дураком! Вонючую кость на ихней помойке ты найдешь везде!». И в 1977-м уехал в Париж, чтобы пополнить там ряды русских художников.
«Лицо» у Целкова уже было. Узнаваемое – не ошибешься. Он его придумал в 1960-м.
Лицо, которое получилось тогда на холсте, поразило автора. В нем почти не было человеческого с большой буквы. Только с маленькой – сырое мясо, подсвеченное изнутри жизнью, почти что глина, еще не получившая образа и подобия, но уже имеющая глаза, нос, рот и уши.
Автор вступительной статьи в каталоге Целкова называет их просто мордами.
Их-то и рисует с тех пор художник. Сорок четыре года бесконечных морд. Иногда морды обретают тела, такие же – из сырой глины. Частенько в изображение вводится еще какой-нибудь предмет, чаще всего нож, яблоко, кошка, стрекоза.
Выставка в Третьяковке – не полная ретроспектива. Целков отказался показывать свои работы раньше 60-х – те, где еще нет найденного «лица», те, где он неузнаваем. Музейные кураторы сокрушались, но автор был непреклонен. Если раньше вам не доводилось с картинами Целкова сталкиваться вживую (исключая какую-то мелочь в постоянной экспозиции Третьяковки), то на выставке поражает то, что он тот же самый – такой же, как в каталоге «Другое искусство», или в журнале «А-Я». Хоть в начале, хоть в конце экспозиции: в 1965-м те же морды, что и в 2000-м.
Второе, что производит впечатление, – размеры. По репродукциям невозможно себе представить, что площадь изображения, имеющего так мало деталей и нюансов поверхности, может достигать десяти квадратных метров. Гигантские полотна, каждое из которых выполнено в монохромной гамме какого-нибудь спектрального цвета – красный, синий, фиолетовый…
Впрочем, не так уж они одинаковы. Если присмотреться, то хронологические отличия в технике и образах становятся заметны. Особенно выделяется период начала 1970-х, когда изображения были не настолько упрощенными, когда свет наполнял их изнутри, а не ложился стандартным бликом академической светотени на объемные маски.
Цикл выставок, затеянный Третьяковкой, выполняемый ею последовательно и непреклонно, ценен именно тем, что можно разглядеть вблизи то искусство, которое покрылось романтической пеленой, ушло в неприкасаемую зону советского андеграунда или осталось в несовершенном полиграфическом представлении легендарных изданий. Вживую оно оказывается немного другим.
Третьяковская галерея, Крымский вал, 10. «Олег Целков» – до 14 ноября.
