Марк Анатольевич верен себе. Фирма «Захаров» продолжает выпускать спектакли, которые нельзя спутать ни с чьими другими. Можно было даже не называть постановку «Ва-банк», чтобы отличаться в афише от недавней мхатовской «Последней жертвы», поставленной по той же пьесе Островского – в Ленком зрители все равно идут не за пьесой. В Ленком идут за парадоксами и приколами Марка Анатольевича. Ну и за актерами, конечно.
Впрочем, Захаров, возможно, и не ставил себе задачу не перепутаться с медлительным спектаклем Юрия Еремина – он действительно ставил «Последнюю жертву» не про самозабвенную любовь, предательство и прочие материи, которые требуют вдумчивого внимания и подробностей, а про стремительность выигрыша и проигрыша, когда на кон поставлено все, про жизнь-бег на перекладных, в суете, толчее и впопыхах.
Любовная коллизия, на которой строится пьеса Островского, для этого спектакля не самое главное.
Надо сказать, ленкомовский Флор Федулыч Прибытков – Збруев – это хорошо понимает. Он, пожалуй, единственный в спектакле не гоношится, не кричит, а говорит тихо, медленно, даже лениво, смотрит с прищуром, без особого интереса и совершенно уверен в том, что осталось ждать совсем недолго, пока дамочка (Александра Захарова) сама упадет к нему в руки.
Спектакль же начинается торопливо: мельканье платьев, последний поцелуй любовника, он выбегает в дверь, докладывают, что приехала тетя. — Ах, скажите, что меня нет, я ушла к вечерне… Вбегает тетка и, не давая прислуге опомниться, начинает пулеметный допрос: где любовник, как зовут, много ли денег вытягивает на подарки? Понятно, что все это очень далеко от Островского, где все развивалось неторопливо и благочинно, без горячечного блуда и лжи.
Олег Шейнцис выставил на сцене несколько рядов черных лаковых экипажей с красными колесами – эдакую пробку XIX века посреди города. А в глубине сцены время от времени вдруг начинает плыть панорама Москвы, будто застрявшие повозки наконец сдвинулись с места. Безлошадные экипажи – комнатки, из дверей которых вываливаются на сцену персонажи, на крышах выясняют отношения, а стекла дробят и умножают лица и огни. Здесь теснота и сутолока города – места мало, ни направо, ни налево не пройти, а надо протискиваться меж экипажей или карабкаться внутрь. Даже у миллионера Флора Федулыча комната выглядит, как маленькая расписная карета с креслом посреди салона. Дом размером с сортир.
И все же все эти разговоры о любви, о тесном городе и суете – больше рассуждения критика, пришедшего на спектакль, желая найти в нем смысл, чем впечатление, с которым выходит из зала зритель. А зритель вспоминает смешные приколы Марка Анатольевича. Поэтому расскажу о приколах, которые, в сущности, и составляют основное содержание спектакля.
Приколы так приколы, будем же судить художника по законам, им самим над собой признанным.
Все дело в том, что текста Островского в спектакле осталось немного – только чтобы держать сюжет. Но тех реплик, которые наструганы из пятиактной пьесы, ни за что не хватило бы даже на этот двухчасовой спектакль, если бы не досочинения Захарова.
Сначала так, разминочно: в передней у Юлии суетятся служанки, а одна, придерживая огромный беременный живот, все время верещит: «Мужчины к нам не ходят!». Это действительно фраза из Островского. Дальше — больше. Тетка, желая, чтобы Юлия склонилась к Фролу Федулычу, рассказывает: «Сирота была у него на попечении, красавица, — тут подходит и по-хозяйски ощупывает попу Юлии под турнюром, – получше тебя гораздо». Еще раз, для уверенности щупает: «Даже сравнить нельзя…». Это уже было в пьесе только наполовину.
У Островского Прибытков только рассказал, что знаменитая певица Патти не приедет, а тут он говорит, что выписал ее на денек специально для Юлии (как новорусские миллионеры выписывают в свои загородные резиденции звезд ко дню рождения), и вот уже из экипажа вылезает ленкомовский музыкант Александр Садо в юбке и цыганских кудрях и заводит хриплую руладу. Когда он прерывает пение, Юлия спрашивает: «А дальше что?» — «Дальше то же самое», — машет рукой миллионер и Патти ретируется обратно в экипаж.
Но самый праздничный подарок получает ростовщик Салай Салтаныч (по Островскому, приличный мужчина с азиатской физиономией). Салая играет Сергей Чонишвили, он в папахе и с кинжалом и, сообразно моменту, похож не на азиата, а скорее на кавказца. Чуть первое упоминание о нем – и вот откинулся верх в одном из экипажей, и Салай появился, словно черт или Патти.
Вадим рассказывает о нем Юлии: «Восточный человек — без жалости, он хоть кого зарежет». Салай тут же откликается: «Я и когда жалость была – резал!» — и долго еще рассуждает на эту тему.
Островский тут, понятно, ни при чем. Ростовщик в спектакле ходит с четверкой таких же абреков в папахах с кинжалами, а к финалу, когда время пришло красавцу долги отдавать и Вадим в соответствии с Островским говорит: «Ты меня зарезал!», Салай под хохот зала разражается целой тирадой: «Я? Ты посмотри какие орлы, какая у них выдержка — стоят и сами на себя удивляются, что не режут». Ну, и так далее.
Многие из этих штучек, надо сказать, смотрятся весьма забавно – актерские капустники очень обаятельны, а Захаров на них собаку съел. И зал, туго набитый знаменитостями на все вольности реагирует благожелательным смехом. И про деньги тут все понимают (главные аплодисменты вызывает диалог Юлии и Прибыткова: «Сколько вам нужно? – Шесть тысяч. – И все?»). Так что какие-то свои задачи Марк Анатольевич решил. Может, конечно, они покажутся мелковатыми для театра с такими возможностями, почти два года проведшего в репетициях, но по нынешним временам, когда многие режиссеры и вовсе себе никаких задач не ставят, кланяемся и благодарим.
