Искусство живет слухами, мифами и преданиями. Кому была бы интересна «Джоконда», к примеру, если бы не волнующий бэкграунд? Давно подмечено: зритель чаще всего потребляет не сами произведения, а сопутствующие им легенды, без которых почти невозможно определить свое отношение к увиденному. Всякому простодушию типа «а мне не нравится» противостоят убийственные контекстные доводы: «Да вы что?! Это же та самая вещь того самого художника, который как раз и прославился тем, что…».

Конкуренция мифов — одна из самых напряженных в искусстве: здесь борются за право называться «тем самым художником».

Нередко соревнование носит командный характер, и в случае успеха награды достаются всем, включая запасных и травмированных.

Нынешнюю выставку «Живопись Трехпрудного» на «Арт-Стрелке» можно рассматривать в качестве одного из этапов этого марафона. Этап крайне важный: изустная легенда о сквоте начала 1990-х должна перейти в разряд документально подтвержденных, с перечнем участников и реальными экспонатами. Отсюда уже и до брэнда недалеко, а брэнд — это почти победа. Как маркируют сейчас отдельных шестидесятников словом «лианозовец», которое служит одновременно фирменной наклейкой, ценником и гарантийным талоном, так и представителей другого поколения в скором времени начнут величать «трехпрудниками». Собственно, уже величают, но пока в узком кругу. Дело за общественным признанием.

Речь о молодых некогда художниках, в основном «понаехавших» в Москву с Украины или с юга России.

В смутные постперестроечные времена они самовольно заселили мансарду брошенного дома в Трехпрудном переулке и около двух лет упражнялись в акционизме, не только развлекая тусовку, но и прокладывая, как быстро выяснилось, исторически значимые магистрали. Впрочем, за двенадцать лет, прошедшие с момента ликвидации этого очага культуры, карьеры его устроителей сложились по-разному. Одни, как Илья Китуп или Павел Аксенов, надолго пропали из поля зрения. Другие — прежде всего, Валерий Кошляков и Владимир Дубосарский, давно выступающий в тандеме с Сергеем Виноградовым, — явственно преуспели, заняв первые строчки рейтингов. Имеется среди «трехпрудников» и мученик, скандально-опальный Авдей Тер-Оганьян, именно отсюда шагнувший к своей голгофе, уж извините за двусмысленное сравнение.

Словом, набор персонажей вполне годится для полноценного мифа. Пора его оформлять и канонизировать.

Выставка как раз и преподносит явление в виде драгоценных обломков былого великолепия. Это и пиаровски грамотно, и кураторски технологично. Собрать полный свод тогдашних опусов едва ли кому по силам, тем более что многие из них носили эфемерный характер или просто являлись частью акции — как, например, картины, изначально приговоренные к расстрелу из духового ружья. Требовать от ветеранов, чтобы те реконструировали атмосферу своей юности, выделывая какие-нибудь фокусы из прежнего арсенала, было бы негуманно. Подвергать риску немногие сохранившиеся произведения — и вовсе опрометчиво. Поэтому экспонаты чинно развешаны по стенам, а воскрешать их непростую судьбу следует силой воображения — будто ходишь, к примеру, среди сокровищ из клада Приама и мысленно рисуешь перед собой поединок Ахилла с Гектором. Эпос из Трехпрудного для этого слишком свеж, конечно, но русло выбрано верное.

Сказать, чтобы у героев выставки просматривалась какая-то единая программа, невозможно, но перекличек достаточно. Взять хотя бы доведение до абсурда советской эстетики детского иллюстрирования. С этого еще Илья Кабаков начинал дорогу к славе, но у «трехпрудников» собственный подход: они не столько нагружают пупсов и деревянных лошадок какими-то взрослыми смыслами, сколько демонстрируют запрятанную в них психическую девиацию.

Заново расцветает модная в те годы шизоидность: мол, ничего такого сказать не хочу, просто в голове отчего-то замыкает — вот и получается то, что получается.

Выделяются на этом фоне громадные кошляковские панно на гофрокартоне — здесь, скорее, пышное барочное увядание европейской культуры, чем концептуальная шиза, — да еще, как ни странно, композиции того самого Авдея Тер-Оганьяна, который не всегда специализировался на рубке икон, а был одно время довольно тонким аналитиком живописных штампов. Ну а на десерт — подлинный раритет: акварельная живопись на сахаре-рафинаде, сотворенная в легендарные времена Инной и Дмитрием Топольскими (их мини-ретроспективу, соотносимую с мифом о Трехпрудном переулке, показывает галерея Лизы Плавинской). Красиво и трогательно, хотя несколько в стороне от тех самых исторических магистралей, с которыми теперь трудно будет не считаться. Миф созрел — пожалуйте приобщаться.

«Живопись Трехпрудного». В галерее «АРТСтрелка projects» и галерее James (Берсеневская наб., д. 4, стр. 5) до конца сентября.