Знаете, моя профдеформация начинает мешать всерьез — даже наслаждаться сплетнями становится сложно. Вот казалось бы: слежу себе по-тихому за скандальным сериалом Товстиков, никому не мешаю, получаю свое, что называется, guilty pleasure — то есть предаюсь тайному удовольствию, за которое немного стыдно. Не надо закатывать глаза, я знаю: все мы грешны этим.
Итак, слежу: кто там с кем ушел, кто кому что сказал, кто первым дал интервью, кто принес новую порцию откровений. Словом, окунаюсь в нормальный человеческий отдых от серьезной повестки.
И тут (вот она, профдеформация) понимаю, что не могу молчать.
Думаю, что выражу мнение большинства из нас: во всей этой истории меня все сильнее волнуют дети, которых взрослые затянули в разборки, гремящие уже на всю страну. И даже если конкретно вы не знаете, что за Товстики такие, — неважно, ведь сейчас мы с вами поразмышляем о судьбе всех детей публичных, знаменитых, скандальных родителей. Просто на примере этих героев сделать это будет проще.
Этот сериал идет в публичном пространстве уже год: сначала честному народу стало известно, что Полина Диброва уходит от своего известного мужа Дмитрия Диброва к некоему Роману Товстику — мужу Елены Товстик, с которой у него шестеро детей. Дальше началась череда публичных интервью и взаимных обвинений: Елена, Роман, Полина, адвокаты и знакомые семьи по очереди рассказывали свои версии измен, интриг и брачных договоренностей между Товстиками. А теперь в сериале появился новый персонаж — на днях бывшая близкая подруга семьи Мария Эстер-Трубицына дала интервью Ксении Собчак, добавив к старым скандалам новые интимные подробности и новые имена.
Сжато пересказав этот скандал несведущим, скажу сразу: я сейчас совершенно не собираюсь выяснять, кто из них говорит правду. И тем более обсуждать, кому с кем можно было спать. Взрослые люди вправе разводиться, изменять, мириться и вообще устраивать личную жизнь настолько затейливо, насколько им позволяют закон, взаимное согласие и фантазия.
…Но у Романа и Елены шестеро общих детей.
Мы с вами понимаем, что личная жизнь перестает быть личной ровно в тот момент, когда взрослый человек идет рассказывать о ней всей стране. А если у этого взрослого есть дети, публичным достоянием неожиданно становится не только его собственная биография, но и кусок биографии ребенка, который вообще ничего такого не выбирал.
Попробуйте представить себе этого ребенка, который утром 1 сентября идет в школу и прекрасно понимает: одноклассники уже знают о его семье больше, чем ему хотелось бы знать самому. Современные дети осваивают поиск раньше, чем успевают научиться деликатности. Достаточно вбить фамилию — и перед тобой готовая семейная хроника: кто кому изменял, кто с кем спал, кто кого обманывал и кто теперь кого публично разоблачает. Достаточно войти в соцсеть, и на тебя «упадет» краткое видео с нарезками из интервью.
И вот с этим знанием — не своим, чужим, навязанным, но уже ставшим частью его жизни — ребенку надо зайти в класс.
К сожалению, это уже не просто мои предположения: дети Товстиков не находятся рядом со скандалом, они некоторое время непосредственно в нем живут. В июле Елена опубликовала видео, где их десятилетняя дочь публично просит отца не обижать маму. То есть ребенок оказался не только невольным героем семейной истории, но и полноценным участником взрослого конфликта.
В психологии для этого есть понятие триангуляции — это ситуация, когда ребенка втягивают в противостояние родителей, заставляя его прямо или косвенно занимать сторону кого-то из конфликтующих, передавать сообщения, утешать одного взрослого или становиться свидетелем взаимных обвинений. И исследования здесь довольно красноречивы: длительный конфликт между разведенными родителями связан с очевидными эмоциональными и поведенческими трудностями у детей, а ощущение «я между мамой и папой» — с ощутимым снижением самооценки. А теперь представьте, что этот конфликт происходит не на кухне — он индексируется всеми поисковиками!
Мы вообще в последние годы много рассуждаем о цифровой приватности ребенка. Можно ли выкладывать его фотографии без разрешения? Нужно ли показывать истерику трехлетки подписчикам? Имеет ли ребенок право однажды обнаружить, что мама 20 лет документировала его жизнь для интернета? Психологи уже отдельно предупреждают о том, что родительский контент может влиять на детскую приватность и цифровую идентичность. Но почему-то мы почти не обсуждаем другую приватность — семейную. Ведь можно не выкладывать ни одной фотографии сына и одновременно сделать достоянием страны сексуальную биографию его отца и матери.
К слову, круг пострадавших в таких публичных разборках легко расширяется. В интервью Эстер-Трубицына назвала имя Ильи Слепова, которого связала с интимным эпизодом из прошлого Товстиков. Сам Слепов публично называет себя отцом четверых детей. Верны рассказанные о нем подробности или нет — вопрос отдельный, но его семья тоже влипла в чужую интимную историю, которую теперь невозможно забрать обратно из интернета.
И вот после этих размышлений не могу не задать вопрос всем взрослым участникам подобных народных разводов, которые транслируют все ведущие каналы: вы вообще думаете хотя бы на два шага вперед?
Кажется, что стратегическое мышление этих людей распространяется максимум на режиссирование следующего эфира, на продумывание нового колкого ответа бывшему и создание очередной публикации в СМИ. Но почему оно не распространяется на мысли о понедельнике, когда ваш ребенок войдет в школьный коридор?
Конечно, наличие детей не означает, что родители обязаны пожизненно изображать идеальную семью из рекламы йогурта. Мы все живые: можно разводиться, можно злиться, можно поднимать сложные темы — говорить о насилии, защищать себя, обращаться в суд и публично опровергать ложь, если молчание действительно вредит. Да, иногда публичность оказывается единственным способом защиты.
Но существует огромная разница между необходимостью публично защищаться и последовательными походами на интервью, потому что настала ваша очередь выдавать стране новую интимную подробность своей личной жизни.
Я уверена, что родителям, которые живут на публике, нужен особый внутренний фильтр, эдакий ценз. Так, перед очередным откровением важно спросить себя: придется ли моему ребенку однажды объяснять это одноклассникам?
И если да, может быть, мир обойдется без сакрального знания о ваших скандалах, изменах, интригах и прочих деталях жизни взрослых людей.
Любой скандал рано или поздно заканчивается: герои мирятся или остывают, заводят новые отношения, меняют адвокатов, дают последнее интервью, а потом еще одно — уже совсем последнее. Зрители переключаются на новый сериал.
А ребенку навсегда остается его фамилия в строке поиска. И, пожалуй, это слишком высокая цена за наше с вами guilty pleasure.
Автор выражает личное мнение, которое может не совпадать с позицией редакции.