Шел 2026 год, вкалывал все еще человек, а не роботы — прости, Сыроежкин, мы все про...фукали. Однако вокруг, вы, наверное, заметили, стало сильно больше мечтаний о светлом технологическом будущем. И научной фантастики. О да! Заметили ведь? Смешарики отправились покорять мультивселенную волей сценариста Сергея Лукьяненко, экранизацию «Трудно быть богом» братьев Стругацких рекламируют в Москве даже на билбордах, в кинотеатрах крутят трейлеры sci-fi c Юрой Борисовым, Петров отыгрывает Весельчака-У в бесполезном сиквеле, Маргарита Симонян пишет фантастический роман, да и от тех же Стругацких отставать не собираются — пара-тройка фильмов еще в разработке. К тому же год назад запустили масштабную премию для авторов научной фантастики «История будущего», цель которой — создать позитивный образ этого самого будущего. Технологичного, развитого. Мира Полудня, говоря терминами уже упомянутых авторов.
Это что случилось? Жанр, который долгое время пылился, как забытый антиквариат на бабушкином чердаке, вдруг стал таким востребованным? Внезапно после бума антиутопий? И да, и нет. В 2024 году был подписан указ о приоритетных направлениях научно-технологического развития, и понеслась: государство стало активно вкладываться в культурные проекты, формирующие образ будущего. Позитивного! Даже симпозиумы созываются! И ведь логично — сперва искусство рисует красивую картинку, потом наука ее догоняет: не Азимов ли, скажете вы, придумал роботов? Не Жюль Верн — подводную лодку? Так ведь? Так?
Стоп-стоп-стоп. Это не так очевидно. И, возможно, все происходит очень по-русски: хотим как лучше, получается — как обычно. И этого «образа будущего» становится чересчур много.
Само по себе желание на официальном уровне поддерживать развитие жанра научной фантастики — это прекрасно, без иронии. Он действительно находился в глубоком кризисе. Даже, вернее сказать, в стазисе — о научной фантастике мы говорим или как? И вот мозг разморозили, нашли ему новое тело и решили реанимировать... Только просчитались в двух вещах. Во-первых, причинно-следственные связи в искусстве обычно работают иначе. Любой литературный тренд рождается из общественного запроса, связанного с изменением каких-то реалий. Подать машину времени! Откатимся в XX век! Вся его золотая научная фантастика появилась после того, как мир заболел космической гонкой; после того, как начались прорывные, не чета веку XIX, научные открытия во всех областях. Писатели заинтересовались этим, стали развивать идеи, придумывать дальше — и подтолкнули уже ученых. К сожалению, желание сделать наоборот — идеалистическое. А шанс, что воспитанный на научной фантастике с «позитивным образом будущего» ребенок вдруг возьмет и станет новым Эйнштейном, мал. Никогда не равен нулю, конечно, но очень мал. Как бы нам ни хотелось обратного, жизнь первичнее искусства — и позитивный образ будущего помогают реализовывать гранты прежде всего научные, а не кино-литературные.
Искусство обязательно догонит. И только тогда будет настоящим искусством, а не попыткой написать инструкцию к космическому кораблю языком прозы. Тот же Лукьяненко, уже упомянутый, создавал свои лучшие фантастические тексты (околонаучные), далеко не пытаясь вогнать себя в рамки какого-то образа. Это уже не искусство — это заказ. Зачем он нужен — не совсем понятно. Поверьте, я читал рассказы на отборочном этапе той самой «Истории будущего». Многие начинающие авторы действительно этого не понимают — так и не стоит вводить их в заблуждение.
Во-вторых, научная фантастика, несмотря на заявленное — внимание-внимание! — «научная» в самом названии жанра, никогда не была в первую очередь про технологии. Она всегда была про людей: про их умение принимать (или не принимать) прогресс, созидать, выстраивать отношения с инопланетными расами (читайте — другими народами), готовность жертвовать (или не жертвовать) чем-либо ради идеи... Возьмите тот же роман «Трудно быть богом», раз уж помянули его в начале — да, роман о прогрессорах, да, о движении цивилизации, но прежде всего — о человеческой жестокости и умении прощать, быть милосердным. Вот он какой, человек будущего — милосердный. Все «научное» — это уже приложение. Красивая игрушка, органично вписанная в сюжет. Даже «Я, робот» Азимова — не о роботах вовсе, а о возможности самопознания и способности человека сталкивать с любым «я», отличным от его собственного. В общем, ставя во главу угла именно технологии — что, к сожалению, в стремлении побыстрее возродить фантастику и рвануть в будущее на сверхзвуковой скорости, происходит постоянно — мы тоже убиваем искусство. Или хотя бы портим. Превращаем что кино, что книги в инструкции к действию. Потому-то новая экранизация Стругацких и получилась... не такой. Из нее высосали очень много авторского месседжа. Зато добавили прекрасного будущего — технологии, наука, все дела. Ну вы поняли.
Как говорил Громозека: «Вот что значит две лишние капли валерьянки!». В смысле, вот что значит две лишние капли «позитивного образа будущего». Хотя, знаете, буду честен — мне тренд на возрождение научной фантастики очень даже нравятся. Среди бесконечных премий находятся классные тексты, мэтры (типа Эдуарда Веркина) вдруг радуют крепкими новинками, дебютанты в жанре экспериментируют с форматом и уходят от жесткой научности (Мария Закрученко с «Bookship»)... Когда-то, может быть, и хорошее кино снимут — ай, ладно, бросьте, вот это уже точно фантастика! Просто хочется, чтобы любой контент получался прежде всего качественным. Оставался искусством. А для этого ему требуется чуть больше свободы.
Ведь если за цветком ухаживать слишком рьяно — он не выдержит и загнется. А современная российская научная фантастика — уж точно причудливый цветок с далекой третьей планеты.
Автор выражает личное мнение, которое может не совпадать с позицией редакции.