Очередной скандал в благородном семействе. Дана Борисова недавно произнесла фразу, после которой интернет сделал примерно то, что интернет обычно делает с матерями, нарушившими правила хорошего материнского поведения: дружно возмутился. В эфире «Шоу Воли» она сказала, что «есть дочери и получше», пояснив, что ей хотелось бы большей близости с 18-летней Полиной и что ей, например, не нравится, когда дочь зовут на передачи без нее. А спустя некоторое время, уже отвечая на критику, Борисова объяснила: перед тем интервью они сильно поссорились, она была обижена и считает, что была вправе это сказать.
Звучит, конечно, так себе. Ведь где-то рядом с «мама, я покушал» и «надень шапку» в культурный код намертво вшито еще одно очевидное и негласное правило: свой ребенок для нормального родителя всегда самый лучший. Красивый, умный, талантливый, замечательный — просто учительница к нему придирается, девочки его недооценили, начальник оказался идиотом, а жена вообще стерва. И даже если чадо выросло вполне объективным засранцем, хороший родитель обязан хотя бы на публике держать оборону.
А если родителю действительно кажется, что есть дочери и получше?
Не в смысле сиюминутной ярости из-за очередной двойки или хамства бабушке, а всерьез. Если однажды, глядя на вполне взрослого уже человека, которого ты родила, растила, таскала по врачам, учила держать ложку, читать, не выбегать на дорогу и говорить «спасибо», ты обнаруживаешь: мне не очень нравится то, что получилось.
Кажется, мы с вами угодили на территорию запретной темы, которую не принято поднимать в приличном обществе.
С материнскими чувствами к младенцам мы хотя бы понемногу разобрались. А ведь еще сравнительно недавно женщине, признавшейся, что после родов никакая всепоглощающая любовь не накрыла ее в ту же секунду, а накрыли в основном тревога и усталость, могли осуждающе и с драматическим надрывом сообщить: «Ну как же так, это же твоя кровиночка!»
Теперь психологи довольно много говорят о материнской амбивалентности — о том, что положительные и отрицательные чувства к материнству и собственному ребенку вполне способны существовать одновременно. Исследования последних лет рассматривают эту амбивалентность не как патологию, а как часть нормального спектра родительских переживаний. Впрочем, и такая норма может мучить мать — особенно тогда, когда сама она считает свои чувства недопустимыми.
И тем не менее мы, общество, постепенно разрешили женщине не влюбляться в младенца по щелчку пальцев. Может быть, теперь пора разрешить родителям еще одну страшную мысль: ребенок, став отдельным человеком, может им не особенно нравиться.
Причем любовь здесь совершенно не обязательно куда-то исчезает. В исследованиях отношений родителей с подростками и взрослыми детьми давно используется понятие межпоколенческой амбивалентности: люди одновременно чувствуют близость и раздражение, нежность и разочарование, желание помогать и желание, чтобы родной человек наконец оставил их в покое. Более того, степень родительской амбивалентности связана в том числе с тем, насколько родители чувствуют сходство ценностей с выросшими детьми, как оценивают их решения и как вообще складываются отношения между ними.
То есть можно любить сына — и считать его ленивым лодырем. Любить дочь — и не понимать практически ни одного ее жизненного выбора. Можно приехать посреди ночи, если ей плохо, отдать последние деньги, сидеть у больничной койки и при этом, разговаривая с подругой на кухне, признаться: «Господи, ну какая же она невыносимая зануда».
Кровное родство вообще довольно странный социальный контракт. Среди друзей и партнеров мы прицельно выбираем людей, с которыми нам интересно, приятно и хотя бы приблизительно по пути. А ребеночек выдается без предварительного собеседования и технического задания, после чего выясняется, что он не обязан разделять наши вкусы, темперамент, представления о прекрасном и даже базовые жизненные ценности.
И у родителя — о, я свято верю, что у любого родителя! — неизбежно возникает неприятный вопрос: а кто его таким вырастил? А затем приходит такой же неприятный ответ: я сам и вырастил.
Ну то есть не совсем.
Родители обладают огромным влиянием на ребенка, но никакого станка по производству человека нужной модели у нас все-таки нет. Можно привить ценности, которые он потом отвергнет. Можно 20 лет демонстрировать пример трудолюбия и вырастить человека, считающего работу досадной помехой отдыху. Можно быть интеллигентнейшей семьей и однажды услышать от сына такое, что мысленно попросишь Чехова простить вас всех.
Признать это тяжело, потому что современное родительство вообще очень любит идею тотальной ответственности. Если у ребенка проблемы, значит, где-то недодали, передавили, не проработали травму, неправильно выстроили границы, мало обнимали или, наоборот, слишком много носили на руках. В результате взрослый человек лет 35 способен совершать откровенную мерзость, а его мать все еще мысленно перебирает: наверное, это потому, что я рано отдала его в садик.
Но ребенок постепенно перестает быть нашим воспитательным проектом. В какой-то момент перед нами оказывается отдельная личность, отвечающая за собственные решения. И тогда можно признать ее право быть совсем не такой, какой хотелось бы нам, одновременно оставив себе право эту личность не обожать.
Другое дело — что делать с этим правом. Потому что чувствовать и сообщать — все-таки разные глаголы.
Я могу испытывать — да что там «могу», испытываю! — к ребенку раздражение, могу быть им разочарована, злиться на него, даже в какие-то периоды совершенно искренне восклицать: «Глаза бы мои тебя не видели!» Судить человека за само появление чувства довольно бессмысленно: оно уже появилось. Но, произнося что-то вроде «есть дочери и получше» в телевизионном эфире, я совершаю действие, имеющее конкретного адресата и последствия.
Особенно если за этой фразой стоят не жестокость, не зависимости и не Уголовный кодекс, а, например, родительское недовольство тем, что взрослая дочь недостаточно близка к матери и ее зовут куда-то отдельно от родительницы. Тут я бы на месте такой обиженной мамы прежде всего попробовала выяснить, что именно меня так не устраивает — ребенок или тот факт, что он наконец перестал быть моим непосредственным продолжением.
Это, пожалуй, вообще полезный вопрос для каждого из нас. Что именно мне в нем не нравится? Его поступки, его ценности, его характер? Или то, что он не оправдал сценарий, написанный мною еще тогда, когда сам умел только пускать слюни на погремушку?
А если, ответив себе максимально неприятно и честно, родитель все равно приходит к выводу: нет, дело не в моих ожиданиях, мне действительно очень трудно находиться рядом с этим человеком, — я верю, что это не означает автоматического присвоения статуса «плохая мать» или «плохой отец».
Кстати, даже куда более радикальное чувство — сожаление о самом решении стать родителем — встречается совсем не у исчезающе малого числа людей. Исследователи, разработавшие в 2023 году специальную шкалу родительского сожаления, оценивали его распространенность в развитых странах примерно в 5–14%. В одном репрезентативном исследовании 13,6% родителей от 18 до 40 лет ответили, что, получив возможность прожить жизнь заново, выбрали бы жизнь без детей.
И даже это не означает, что 13,6% людей ненавидят своих детей. Скорее показывает, какой огромный пласт родительских чувств долго существовал исключительно в режиме умолчания.
А ведь говорить на такие сложные темы, наверное, все-таки стоит. С партнером, другом, психологом, самим собой — особенно если раздражение превратилось в устойчивое презрение, постоянное желание унижать ребенка или ощущение, что рядом с ним вы больше вообще не умеете вести себя безопасно для обоих. Не для того чтобы срочно вернуть обязательную любовь и снова начать ставить фотографию кровиночки на заставку телефона, а чтобы понять, из чего это чувство выросло и что с ним теперь делать.
Потому что безусловная родительская любовь, которую нам так красиво продавали, кажется мне вообще не круглосуточным восторгом от личности собственного ребенка.
Наверное, безусловность начинается там, где ребенку не приходится всю жизнь сдавать экзамен на право быть любимым. Он может оказаться не самым умным, не самым успешным и не самым близким нам по духу. Иногда — ужасно раздражающим. Иногда — человеком, с которым мы, не будь между нами 20 лет общей истории и одной группы крови, вполне возможно, вообще не стали бы дружить.
Это довольно грустное открытие. Но гораздо честнее признать его, чем требовать от родителей пожизненно изображать восторг, а от детей — всю жизнь оставаться такими, чтобы мама могла с гордостью сказать: «Нет, дочери получше точно не бывает».
Автор выражает личное мнение, которое может не совпадать с позицией редакции.