— Когда вы впервые прочитали сценарий «Трешки», что в нем зацепило вас прежде всего — юмор, узнаваемость ситуаций или человеческая интонация?
— На самом деле — все сразу. И юмор, и ситуации, и интонация. Там очень важно, что герои получились живыми, человечными. Мы не смеемся над ними. Ведь подача бывает разной: иногда комедия выстраивается немного свысока, с иронией по отношению к персонажам. А здесь этого нет. Мне было важно, что сценарий не уходит в гротеск, не превращается в условный ситком. Это смешно, но при этом очень достоверно. И режиссер Коля Бурлак добивался именно этого ощущения — чтобы все было по-настоящему, без карикатуры. Ситуации там действительно смешные, однако юмор не разрушает человеческое достоинство героев. Конечно, всегда страшно говорить заранее, понравится ли зрителю. Ты очень этого хочешь, но никогда не знаешь наверняка. Однако мне кажется, что «Трешка» цепляет именно своей узнаваемой правдой. Это история про людей, которые пытаются выжить в сложных обстоятельствах.
— В сериале очень точно передано время — конец девяностых и начало нулевых. Насколько это ощущение «переходной эпохи» близко лично вам?
— Это время, когда старый мир уже распался, а новый еще не сложился. Мы как будто снимали историю на остатках той страны — дом еще теплый, он не остыл, потому что люди это все застали. Сегодня таких квартир уже почти нет: стенка, ковер на ней — это же было в каждой семье. Румынская стенка обязательно. Я очень хорошо это помню. Моя мама, например, работала на трех работах. Мы с ней вместе чистили снег в ателье, я была совсем маленькой. Она была и уборщицей, и швеей, и еще подрабатывала, убирала подъезды — потому что просто не было работы. И в этом не было ничего стыдного. Люди хватались за все, чтобы выжить. Моя героиня в «Трешке» работает на проходной. Она сидит в костюме, она женственная, живая. Так же, как и девчонки, дочери мои по сериалу, которые пытаются продавать кремы, пробуют все подряд. Это про время, когда люди не выбирали, — они просто хватались за все.
— Где для вас проходит граница между смешным и по-настоящему болезненным в таких историях?
— Знаете, меня этому во многом научил Марк Анатольевич Захаров — мой мастер. Может быть, он не формулировал это прямо, но именно так я это через себя пропустила. Для меня граница всегда находится на стыке. Можно смеяться сколько угодно — люди вообще очень любят смеяться. Особенно в тяжелые времена. Недаром в театр приходят именно тогда: смех дает ощущение детства, на какое-то время исчезают проблемы, ты словно снова становишься ребенком. Но при этом грусть всегда присутствует даже в самой смешной ситуации. Потому что человек смертен, и мы все это чувствуем, пусть и неосознанно. Это ощущение временности: люди стареют, родители не всегда будут рядом, они болеют, уходят. И именно это внутреннее знание, как мне кажется, делает комедию объемной. Мне кажется важным и то, что действие «Трешки» происходит в 90-е годы. Это время уже прошло, и мы смотрим на него с дистанции. История рассказана через девочку — и это тоже принципиально. Ты понимаешь: тогда она была подростком, а сегодня ей уже около 40. Жизнь изменилась, она стала другой, как и все мы. В этом есть ощущение уходящей истории: чего-то, что осталось позади, но еще не так далеко, чтобы не откликаться. Иных уж нет, а те далече…
— В числе ваших первых киноработ юмористические журналы «Фитиль», «Ералаш», сериал «Осторожно, Задов!» — форматы короткие, острые, с очень точным чувством ритма. Насколько этот опыт комедии повлиял на вас как на актрису?
— Комедийный опыт, конечно, во многом и определил то, как меня видят в кино. В основном меня зовут на такие роли. Если вспоминать, то, пожалуй, единственная моя совсем некомедийная работа — это в «Дочери капитана» у Ларисы Садиловой. А в остальном… Наверное, глупо от этого уходить, потому что данный обертон во мне действительно есть. При этом я очень люблю соединения. Мне близки трагикомические роли, когда в одном персонаже есть и смешное, и больное. В театре много таких играю. Например, Голду в «Поминальной молитве»: первый акт — во многом смешной, а второй — уже совсем другая история, почти трагическая. Но от своей фактуры все равно не уйдешь. Я не выгляжу как классическая героиня. Наверное, можно было бы себя к этому привести, если сильно задаться целью, но мое нутро другое. Я многое воспринимаю через юмор. Сейчас вспоминаю съемки «Осторожно, Задов!» с Димой Нагиевым — это был, конечно, большой профессионализм и совершенно особая атмосфера.
— Несомненно. Это вообще какая-то неповторимая история.
— Абсолютно. Это было сделано с таким юмором, просто шикарно. И все происходило довольно легко. Когда я снималась в «Моей прекрасной няне», многие в театре говорили мне: «Зачем ты в этом участвуешь?» А сейчас, когда пересматриваю «Няню», понимаю — такого уже не сделают. Это легендарный проект. То, как там играли, как мы все существовали в этом жанре, — это было по-настоящему хорошо. Комедия вообще очень сложная вещь. Еще попробуй сними так, чтобы было действительно смешно.
— И все же для многих зрителей Олеся Железняк — певица Зоя из «Ландыша серебристого»...
— Конечно. И в первую очередь потому, что это был Тигран Кеосаян. Это мой первый фильм, и то, что он меня тогда взял, вообще было вопреки всему. Он потом мне сам говорил: «Пробы у тебя были плохие, фотопробы ужасные, и вообще ты для этой роли старая». Хотя мне тогда было чуть больше 20 лет (смеется).
— Он, наверное, так шутил?
— Наверное. Но при этом меня взял. Просто потому, что мы сидели, разговаривали, болтали. Для меня это очень важно. А потом, когда он уже много лет спустя взял меня на роль Рузанны в свой последний фильм «Семь дней Петра Семеныча», я пришла к нему и спросила: «Тигран, ты меня будешь пробовать?» А он говорит: «Ты что, с ума сошла? Тебя разве можно пробовать?» Я ему отвечаю: «Ну а вдруг, я стала плохой артисткой, может, испортилась со временем?» А он: «Ты совсем, что ли, обалдела?» Получилось так, что до этого он пришел в театр на «Поминальную молитву», они с Ритой были на спектакле. И потом сказал мне: «Я плакал. Я даже не ожидал такого». Для меня это было невероятно важно, поэтому, конечно, я всегда боялась его подвести.
— С какими эмоциями вы сегодня вспоминаете «Ландыш серебристый»?
— «Ландыш серебристый» я вспоминаю с большой любовью и нежностью. У нас там была очень теплая атмосфера — мы все время шутили, смеялись. Не было ощущения съемок. Такое счастливое состояние, когда ты будто и не снимаешься, а просто живешь. И похожее ощущение у меня было потом со «Сватами»: ты живешь, потом заходишь в кадр, что-то сыграл, а затем снова живешь дальше. И когда возникает такое ощущение жизни, а не работы, мне кажется, именно тогда и получаются настоящие народные проекты.
— «Сваты» — феномен, сериал давно закончился, но его продолжают смотреть, пересматривать, цитировать. А если бы вам сегодня предложили принять участие в продолжении «Сватов», вы бы согласились? Или для вас эта история уже завершена?
— Нет. Просто потому, что есть вещи, которые, как мне кажется, уже невозможно сделать лучше. Продолжение в данном случае — очень сложная история. Это украинский проект, и сейчас такая ситуация, что многое уже невозможно по определению. Причин для этого на самом деле много. К тому же кино — это не театр. Театр — это одна история, а кино все равно очень сильно связано со временем. Мы меняемся, проходит время, и невозможно «впихнуть» то, что уже ушло, вернуть то ощущение, которое было тогда. Мне кажется, «Сваты» так зашли зрителям именно потому, что они очень точно попали в свое время. Вообще, и кино, и театр всегда встраиваются в эпоху, в контекст. Поэтому сейчас, как мне кажется, повторить это будет уже нереально.
— В последние годы популярен формат ребутов успешных сериалов нулевых и девяностых, продолжение получили «Папины дочки», «Счастливы вместе», «Моя прекрасная няня» и другие проекты. Как вы относитесь к этой практике? И как думаете, почему этот формат так популярен сегодня?
— Знаете, мне не хочется быть такой уж заскорузлой, но, если честно, я к этому отношусь не очень хорошо. Даже не всегда понимаю, зачем это делают. Мне кажется, лучше создавать что-то новое. Хотя осознаю, что сюжетов не так уж много, все это понятно. Недавно я летела в самолете и смотрела фильм по роману Франсуазы Саган — не помню точно, то ли «Немного солнца в холодной воде», то ли «Здравствуй, грусть». Сначала я даже не поняла, что это Саган, но мне все казалось знакомым. А потом дошло — ведь уже видела этот фильм, старый французский. Я пересмотрела оригинал и подумала: «Господи, зачем они сняли новый?» Потому что по сути это то же самое, но другие интерьеры, другие актеры, все как будто более современное. Однако там, в старом фильме, была та самая атмосфера, которую невозможно воспроизвести. Я не хочу никого обижать, я понимаю, что сейчас такой тренд. Наверное, сегодняшние дети не будут смотреть того «Буратино», которого смотрели мы, они посмотрят нового. Но я, если честно, лучше пересмотрю мультфильм «Летучий корабль». В нем для меня больше ассоциаций, больше какой-то безыскусности, настоящей художественности. Когда все слишком разжевано, когда всех нарядили, все стало внешне более совершенным — в этом часто не хватает главного. Как говорил Станиславский, искусство — это пузырьки, которые делают шампанское шампанским, а не просто кислой водой. Это что-то неуловимое, эти пузырьки… А пузырьков нет, понимаешь? Поэтому я даже не знаю… Люди, которые берутся за такие проекты, наверное…
— Смелые?
— Наверное. Я бы, честно говоря, сама за такое не взялась. Может быть, потому что я человек трусливый, а они, наоборот, такие смелые и верят, что у них получится сделать хорошо. Вероятно, именно так они и думают. Но в итоге, как показывает опыт, не очень-то у них это получается. Я вижу, конечно, что это поддерживается, идет реклама, об этом много говорят. Но мне все-таки кажется, что лучше искать и делать какие-то оригинальные, новые вещи.
— Вы вспомнили про съемки в «Моей прекрасной няне», и я не могу не спросить, какой вы запомнили Анастасию Заворотнюк?
— Для меня она была просто Настей. Я ей тогда так и говорила: «Настя, я даже не знаю…» Мне кажется, что после советских лет, после какого-то переходного времени настоящей звездой стала именно Анастасия Заворотнюк. Когда я пришла на проект, тогда ведь еще не было всех этих гаджетов. А у нее стояли стопки писем буквально до потолка. Их присылали мешками. Это была какая-то невероятная народная любовь. И при этом она, конечно, была потрясающе красивой. И то, как она относилась к профессии… Я ей говорила: «Настя, ты просто какая-то нереальная, ты прям Элизабет Тейлор».
— Она была звездой?
— Она реально была звездой. Рядом просто не было ничего сопоставимого. При этом работать с ней было очень комфортно. Мы все время хохотали. Бывали моменты, когда вся группа переживала, а нам говорили: «Ну посмейтесь, посмейтесь», — потому что мы начинали играть и уже не могли остановиться. Я вообще очень люблю, когда с человеком совпадает какая-то внутренняя вибрация. Когда смотришь в глаза и видишь там огоньки. У нас это совпадение было. Тем более что ситуации в сериале действительно смешные: мы играли таких наивных, бесхитростных девушек, ищущих счастья, у которых все время что-то не получается. Мы не то чтобы дружили в обычном смысле. У Насти была своя жизнь — бесконечные мероприятия, интервью, жизнь настоящей звезды. У меня — театр. И она эту свою жизнь очень любила, она в ней купалась, это давало ей силы. Это было здорово. Но каждый раз, когда мы пересекались, например, на съемках у Димы Фикса, мы начинали общаться как очень хорошие старые знакомые, которые только что расстались.
— Вы сказали, у вас был театр. Легко ли переключаться между кино и театром? Что для вас сложнее эмоционально — отработать день на съемочной площадке или отыграть живой спектакль?
— Это очень разные процессы, абсолютно разные по технологии. Я очень люблю театр. Играю практически каждый день, и каждый день это разные роли. В театре у тебя всегда живое общение: ты слышишь зал, чувствуешь его, понимаешь, как звучат твои слова, как они доходят. В кино в первые дни всегда сложнее. Там нет этой мгновенной ответной реакции. В театре сразу знаешь, что происходит, а в кино можешь только довериться режиссеру — внимательно слушать, что он хочет, что заложено в сценарии, стараться не «испортить лыжню», пройти точно по тому пути, который задан.
— То есть для вас важнее работа в театре?
— Мне кажется, что для артиста настоящее счастье, когда есть и кино, и театр. Потому что если ты только снимаешься, много, постоянно, — это, конечно, тоже рост, движение, развитие. Но если между съемками нет театра, я не знаю, как артисту не потеряться. Театр — это постоянный тренинг. Ты все время в форме, все время исследуешь себя, пробуешь разные роли, понимаешь, куда можешь зайти, какие у тебя есть возможности. Это как у музыканта: он все время слышит ноты, все время в работе.