Страна безбожия
Вопреки расхожему мифу, Карл Маркс не называл религию опиумом для народа. В исходной цитате не было слова «для», и религию он считал скорее симптомом, чем проблемой. Тем не менее в первые десятилетия советской власти в России воцарился воинствующий атеизм, а государство массово отправляло священников в лагеря и закрывало церкви.
Во время Великой Отечественной войны ситуация изменилась: церкви стали открывать, а линия партии в отношении веры сменилась с яростной борьбы на снисходительное пренебрежение. Однако в 1950-х, с приходом к власти Никиты Хрущева, борьба с религией вновь стала центральной задачей государства.
«Среди некоторых партийных и советских работников утвердилось ошибочное мнение, что с ликвидацией в нашей стране классовой базы церкви и пресечением ее контрреволюционной деятельности отпала необходимость в активной атеистической пропаганде, что в ходе коммунистического строительства религиозная идеология стихийно, самотеком изживет себя. <...> Надо решительно покончить с пассивностью в отношении к религии, разоблачать реакционную сущность религии и тот вред, который она приносит, отвлекая часть граждан нашей страны от сознательного и активного участия в коммунистическом строительстве», — говорилось в постановлении ЦК КПСС от 7 июля 1954 года.
В лагеря в ходе нового витка борьбы больше не отправляли, но в газетах развернулась колоссальная по размаху пропаганда. В ней вера в Бога подавалась как нечто нелепое, глупое, вредное и стыдное: советский человек имел на это право, но в той же степени, как грызть ногти на ногах или питаться из помойного ведра. Почти каждый день публиковались откровения разочаровавшихся верующих и священников, причем последние часто соглашались на это под давлением и шантажом органов госбезопасности.
Аналогичным образом была выстроена и советская дипломатическая линия. Хрущев не читал лекции по научному атеизму с трибуны ООН и в дипломатических целях мог с улыбкой пожелать божьей помощи западным лидерам на переговорах. Однако он ясно давал понять, как, по его мнению и по мнению Советского Союза, устроен мир.
«Мы живем на земле не милостью Божьей и не вашей милостью, а силой и разумом нашего великого народа Советского Союза и всех народов, которые борются за свою независимость», — заявил советский лидер на заседании Генассамблеи в 1960 году.
Советская позиция была проста и однозначна. Материальный мир — единственно существующий, и постигать его наиболее эффективно с помощью науки. Человек — это животное, сформированное эволюцией и до сих пор обладающее чертами, позволившими ему выжить. Эти черты также позволяют людям объединяться в общество, которое, в свою очередь, развивается по законам исторического материализма, наиболее полно и подробно изложенным в марксистском учении. Мораль и законы — производное от общества и его классов, а разговоры о душе — глупости и суеверия, которые почти всегда принимают на вооружение эксплуататорские классы для продолжения угнетения.
А что в США?
Вопреки тому, что о Соединенных Штатах думают многие консерваторы, история религии в этой стране тоже шла волнами. Отцы-основатели США были в массе своей светскими людьми, крайне скептически настроенными к традиционным церквям и считающими веру сугубо личным делом.
«Бессмысленные высказывания нужно высмеивать. Прежде чем за дело может взяться ум, мысль необходимо четко сформулировать; но ни у кого никогда не было четкого определения Троицы. Это просто абракадабра шарлатанов, именующих себя священниками Иисусовыми», — таков был взгляд на центральную христианскую доктрину третьего президента США Томаса Джефферсона. До эпохи Чарльза Дарвина атеизма в современном смысле не существовало, но доживи Джефферсон до его открытий, скорее всего, по взглядам он бы стал близок к Хрущеву.
Середина 1800-х годов стала эпохой религиозного подъема, и борьбу Севера против Юга в Гражданской войне можно смело именовать новым крестовым походом. Христианство и его доктрина о равенстве всех людей перед Богом были основными драйверами борьбы против рабства, и одним из двух самых популярных походных маршей стал религиозный гимн (Battle Hymn of the Republic). В нем не было ни одной мирской строки, а образ тысячи горящих в ночи походных армейских костров именовался проявлением слова Божьего.
Но к началу XX века веру в Америке вновь задвинули за печку, и доминирующей идеологией в стране стали прогресс и безудержный капитализм. В 1930-х годах, когда во время Великой депрессии американцы начали переселяться в сараи и коробки из-под техники, вера в капитализм вышла из моды, и его заменил «Новый курс» Франклина Рузвельта. Так называли тщательно регулируемый капитализм с большими социальными гарантиями, хотя для многих, в том числе для социалистов, это было неотличимо от социализма. Вплоть до того, что в левых кругах одобрительно проводили прямые параллели между Сталиным и Рузвельтом.
В этом состоянии США и подошли к холодной войне, и состояние это было не самым выгодным. Люди от природы склонны мыслить крайностями и противоположностями и воспринимать явления через бинарные оппозиции: тепло и холод, тьма и свет, свобода и контроль, равенство и превосходство. Очень трудно было бы бороться с нацизмом, провозглашая своим идеалом борьбу за белую расу, и потому во время борьбы с Гитлером сегрегация американских чернокожих замалчивалась или сводилась на нет. Точно так же никто ни тогда, ни сейчас — кроме узких специалистов, — не смог бы объяснить, в чем суть идейного раскола между марксистами советскими, югославскими и китайскими.
«Новый курс» не был вариантом марксизма, но давал людям то же обещание: решить материальные проблемы трудящихся с активным участием государства. Советский подход подразумевал гораздо большее участие государства в этом вопросе, но при взгляде со стороны у многих неполитизированных людей возникал вопрос: если вы хотите того же самого, чего бы вам не преодолеть ваши недоразумения и не объединиться?
Будем уповать на другое
Такую риторику власти США считали самой опасной, поскольку она подрывала готовность американского избирателя поддерживать огромный военный бюджет и антикоммунистическую политику. Американское руководство имело тысячи причин не доверять СССР и опасаться как его подрывной деятельности, так и войны, но не могло емко это сформулировать. Даже традиционная риторика о свободе работала плохо, поскольку на словах СССР тоже боролся за свободу. Приходилось объяснять, что свобода там ненастоящая и неправильная, что звучало довольно неубедительно.
Но в 1953 году наследник Рузвельта Гарри Трумэн ушел, а в его кресло сел республиканец Дуайт Эйзенхауэр. Он не имел никаких моральных обязательств по «Новому курсу», зато был верующим человеком, а своей победой на выборах был во многом обязан возрождению массового интереса к религии. Никто не знает, как это работает: возможно, ветераны Второй мировой войны с трудом могли пережить увиденное без веры, возможно, люди стали переезжать из городов в пригороды, где церковь была центром общественной жизни, либо же в таких вопросах играют роль непостижимые человеческому уму факторы. Так или иначе, вера снова стала в моде.
Тогда то и решили вспомнить девиз In God We Trust — «На Бога уповаем».
Истоки этой фразы можно проследить в Библии, но такая точная формулировка стала использоваться в Гражданскую войну. Изначально ее принял как девиз 125-й Пенсильванский пехотный полк армии северян, а позже фразу стали чеканить на монетах.
В 1955 году конгресс принял закон 84−140, который обязывал печатать этот лозунг на всех купюрах и чеканить на всех монетах. «В наши дни, когда империалистический и материалистический коммунизм стремится атаковать и уничтожать свободу, мы должны постоянно искать способы укрепить ее основы», — объяснял закон конгрессмен Чарльз Беннетт.
Уже на следующий год, 30 июля 1956 года, In God We Trust стала общенациональным девизом, то ли заменив, то ли дополнив прошлый «Из многих — единое» (E pluribus unum). В конце концов, построить единое из многих тоже обещали в СССР — просто снова не так, как нужно.
Так США кратко дали своему населению понять, в чем суть конфликта с СССР. В глазах администрации Эйзенхауэра это был не спор о правильных методах хозяйствования, а экзистенциальный конфликт об устройстве мира, по итогу которого должен остаться кто-то один.