Космическая «Дружба»

Путь на большую космическую станцию «Дружба» начинается на космодроме Восточный. Именно там расположена стартовая площадка тяжелых космических кораблей «Феникс», обслуживающих станцию, а также обеспечивающих заброску деталей и строительных материалов для «Эгиды».

— «Фениксы» — это совместный проект Роскосмоса и инженеров из команды Илона Маска, которые перебрались в Россию вскоре после начала Второй гражданской войны в США, — напоминает начальник пресс-службы космодрома полковник Александр Медведев. Именно он первым встретил меня у дверей шаттла, идущего из местного аэропорта к жилому городку Восточного.

По словам полковника, «Феникс» стал продолжением и развитием заглохшего после развала бывших Соединенных Штатов проекта Starship. На его создание ушло несколько лет интенсивной совместной работы инженеров российского Центра им. Хруничева и SpaceX. В итоге Россия получила уникальное стратегическое преимущество — сверхтяжелые многоразовые ракеты «Феникс» для дальних миссий.

— Рекордная вместительность и грузоподъемность этих кораблей сделали заброску людей и грузов на орбиту намного дешевле, — поясняет полковник Медведев, после чего внезапно улыбается. — Кстати, лично вам тоже стоит искренне поблагодарить наших инженеров и ребят Маска!

— А почему именно мне-то? — не менее искренне недоумеваю я.

Александр заразительно смеется:

— Если бы не они, на орбиту и сегодня, как четверть века назад, летали бы только профессиональные космонавты. Но возможности «Фениксов» позволяют в исключительных случаях дать билет на «Дружбу» даже журналистам!

Что ж, мне оставалось только от всей души сказать спасибо создателям уникальных ракет — и высокому начальству полковника Медведева, которое дало добро на мою командировку.

Добро пожаловать на борт!

Старт был назначен на утро 10 февраля 2035 года. Оно начинается у меня с надоедливого зуммера коммуникатора в номере гостиницы «Восточная», где селятся все гости космодрома. С трудом после долгого перелета и такого же долгого с дороги сна разлепляю глаза и первым делом смотрю на часы. «Три часа утра! Зачем будить меня в такую рань!» — думаю про себя.

— Не такая уж и рань! — внезапно откликается коммуникатор.

С изумлением смотрю на экран устройства, на котором виден довольный полковник Медведев.

— Я что, громко думаю? — ничего умнее я сказать не смог.

— Нет, просто я знаю, что думают столичные гости, когда поднимаю их на медосмотр, — улыбается мой собеседник. — Напоминаю: это в Москве три часа ночи, а у нас в Циолковском девять утра!

— Хорошо-хорошо, поднимаюсь! Когда и где мне быть? — все еще хриплым спросонья голосом бормочу я, пытаясь нашарить на прикроватном столике свой смартфон.

— Через сорок минут зайду за вами. И напоминаю: до осмотра — никакой еды или воды! — говорит полковник и отключается.

Мне не остается ничего другого, как, далеко не в первый раз поминая недобрым словом свой выбор профессии, вылезти из-под одеяла и заняться приведением себя в порядок. Сорок минут, как показывает мой личный опыт, — это очень немного времени, особенно с утра!

Через сорок минут, бодрый настолько, насколько может быть бодрым человек, вставший в три ночи по внутренним часам, встречаю полковника на пороге номера. Ни слова не говоря, он окидывает меня внимательным взглядом, понимающе хмыкает — и ведет на медобследование.

— Как говорят у нас, сегодня, чтобы подготовиться к полету в космос, достаточно пару раз прокатиться вверх и вниз на скоростном лифте в небоскребах Москва-сити! — шутит мой неунывающий проводник.

Я хорошо понимаю, о чем он говорит. На заре космической эры подготовка космонавтов, даже без учета предварительного обучения в военных или гражданских вузах, занимала годы. Потом — месяцы. Сегодня космическим туристам вроде меня достаточно трехдневного курса инструктажа в Звездном городке под Москвой и двух суток стационарного медицинского обследования.

Впрочем, медосмотра непосредственно перед полетом все равно никто не отменял

Из гостиницы нас забирает служебная «Волга» — такая же черная, как и семьдесят лет назад, но теперь с китайскими корнями. Пока мы едем к пусковому комплексу, неподалеку от которого находится пункт предполетного медосмотра, полковник Медведев рассказывает о медицинских нюансах подготовки к полетам:

— Очень просто стало сейчас пройти предполетную медкомиссию для космических туристов. По сути, перед нашими медиками стоит задача не пускать на орбиту только психически нестабильных людей и тех, кому в связи с хроническими заболеваниями может понадобиться экстренная эвакуация. Даже гипертоники и гипотоники могут летать — правда, с пометкой в полетной карте. А уж вас и вовсе ничего особенного не ждет. Так, проверочка на температуру, основные витальные показатели — и вперед!

Рассказывать о предполетном медосмотре и правда нечего. Каждый, кто хотя бы иногда заглядывает к участковому роботу-диагносту, проходит все то же самое. Разница лишь в том, что меня осматривает настоящий молодой доктор, которая, закончив все манипуляции, весело и звонко говорит:

— Годен без ограничений!

На минуту вспоминаю свою армейскую медкомиссию — и мысленно ухмыляюсь: «Ну, на этот раз все-таки не год!»

Мое космическое приключение должно занять не больше трех недель

И первый его этап — полет на «Дружбу». Сегодня он занимает около часа, в зависимости от точного момента старта и расположения станции на орбите в это время.

— Вам лететь недолго, мы вас на суперкраткий маршрут вписали, — радует меня Александр Медведев. — Сейчас получите легкий полетный завтрак, потом — в изолятор, а оттуда — на «Феникс». Все, тут я с вами прощаюсь. Доброго космоса!

Полковник машет мне рукой, и я попадаю в руки стартовой команды. Ее члены не скрывают, что заняты делом и в частные разговоры вступать не собираются, несмотря на мои робкие попытки разговорить их. «Пожалуйста, за мной», «Здесь направо», «Подождите тут», — вот и все, что я от них слышу. Но я не в обиде: люди работают и развлекать меня не обязаны.

«Изолятор», как назвал его Михайлов, — это комната предполетного обеззараживания. Как и говорили на курсах, ничего снимать не надо, тем более что я еще в номере переоделся в стандартный синий орбитальный костюм. Ну и оставил на входе электронику: она проходит собственный «карантин».

Пять минут в прозрачном стакане под тугими струями воздуха с чуть заметным, каким-то очень медицинским, как мне показалось, ароматом — и добро пожаловать на борт!

Ах да, не забыть на выходе надеть уже ожидающий меня легкий скафандр, издающий тот же едва уловимый запах. Шлем лежит рядом: его надевают только перед самым стартом, подключая к корабельной системе подачи воздуха.

Ракету я уже видел, но издалека, на подъезде к космодрому. Вот теперь-то я ее увижу вблизи, думаю, выходя из дверей изолятора. Как бы не так! Передо мной — кабина скоростного лифта без всяких намеков на иллюминаторы и стоящая возле его дверей сотрудница космодрома. Улыбаясь, как стюардесса, она делает жест рукой — мол, добро пожаловать на борт — и остается на земле. А я взмываю ввысь, успевая только подумать: «А в Москва-сити лифт помедленнее!»

Дорога на орбиту

Первая мысль, которая приходит в голову после входа в обитаемый модуль «Феникса», — что меня обманули и засунули в декорации ненаучно-фантастического фильма про космос. Инструктаж в Звездном не включал знакомства с бортовым оборудованием: для работы с ним есть профессионалы. А нам, космическим туристам, достаточно знать, как надевается легкий летный скафандр, как надо вести себя на старте и при посадке, чем отличается движение в невесомости от обычной прогулки и что делать, если случилось ЧП.

Мысленно поплевав через плечо при воспоминании о занятиях по экстренной космонавтике, вхожу в кабину

Просторное помещение диаметром девять метров с высоким куполообразным потолком оформлено в любимом Маском стиле футуристического минимализма. Повсюду белые панели и огромные экраны — и никаких громоздких пультов с сотнями переключателей. Даже традиционная перекличка инженеров о готовности систем перед стартом лишь дань традиции, поскольку, по сути, они зачитывают результаты компьютерной самодиагностики ракеты.

— Добро пожаловать на борт «Алексея Леонова», — приветствует меня капитан корабля Сергей Усольцев. — Займите кресло номер четыре, пристегнитесь и подключитесь к воздушной системе. Старт через две минуты.

И через две минуты НАЧАЛОСЬ!

Момент отрыва от земли, пожалуй, самое сильное ощущение от старта. Несмотря на всю звукоизоляцию, демпферные механизмы обитаемого модуля «Феникса» и прочие ухищрения конструкторов, вибрация все равно ощущается, а низкий гул двигателя не только слышишь в наглухо закрытом шлеме скафандра, но и чувствуешь всем нутром.

А вот дальнейший разгон действительно очень похож на поездку в скоростном лифте или взлет на авиалайнере: вибрация практически не ощущается, как и перегрузки, да и рев двигателей, кажется, начинает отставать от набирающей скорость ракеты.

Это снижает остроту ощущений и лишает космический полет чувства экстрима. Но будем честны: в 2035 году в визите на орбиту необычного едва ли не меньше, чем в восхождении на гору с инструктором. Не знаю, какое выражение было на моем лице (догадываюсь, что восторженно-глуповатое), но на лицах космонавтов не читается вообще никакого волнения, и кажется, будто они буднично едут на работу.

Словом, по-настоящему космонавтом начинаешь себя чувствовать лишь после завершения работы двигателей, когда появляется невесомость

После этого можно снять шлем, отстегнуться от корабельной воздушной системы и остаться сидеть в кресле, ничего не трогая и не делая. Напитков и бортового питания на «Фениксе», увы, пока не предлагают.

Полет до «Дружбы» занимает меньше часа, и при приближении к ней зрение обманывает. В космосе сложно оценить масштаб, так как не с чем сравнить размер объекта, и поэтому при взгляде что в иллюминатор, что на экраны кажется, будто станция уже рядом, но на самом деле до нее еще лететь и лететь. И она гораздо больше, чем можно ожидать. Она наплывает на экраны постепенно, и только когда возвращаемый модуль «Феникса» подходит к ней вплотную, становится ясно, насколько крошечным по сравнению с «Дружбой» выглядит 50-метровый корабль.

Впрочем, удивляться нечему. Российско-китайская орбитальная станция размером напоминает небоскреб с десятком странных пристроек, неведомой силой заброшенный в космос. Максимальный поперечник станции — полтора километра; а вот говорить о ее длине или ширине трудно как раз из-за неправильной формы.

На станции, как и прежде, проводят множество важных для науки исследований и экспериментов, но для сугубо научных задач такая громадина не нужна.

На самом деле «Дружба» — это космический порт и ремонтная база для орбитальной инфраструктуры двух стран, России и Китая

История «Дружбы» началась в 2028 году, когда Россия после тотальных санкций, связанных со специальной военной операцией на Украине, окончательно отказалась от сотрудничества с западными космическими проектами и переориентировалась на Китай. В Пекине сразу оценили возможности, которые дает совместная российско-китайская орбитальная станция, и активно включились в работу. Тем более что уже после начала строительства станции родился проект «Эгида», для которого требовалась промышленная инфраструктура на орбите. Эту-то роль и отвели «Дружбе».

Но о «солнечном зонтике» — чуть позже. А сейчас мне предстояло перебраться из обитаемого модуля в шлюз стыковочного узла станции, к которому мы как раз причалили.

Космический порт «Дружба»

Надо заметить, морские термины и понятия сами собой приходят на ум, когда пытаешься описать пребывание в космосе. Даже мое неловкое — все-таки первый раз в невесомости! — ползание по стыковому шлюзу, в котором для таких, как я, на стенах приделаны поручни, напоминает подъем по веревочной лестнице. Должно быть, моряки XVII столетия, на борт чьей бригантины я пытался бы взобраться, смотрели бы на меня с такой же смесью потехи и жалости, какая читалась на лице встречающего меня космонавта-исследователя Александра Малышева, назначенного временным пресс-офицером экипажа.

— Если назначение нашей станции необходимо объяснить кратко, то в первую очередь это перевалочная база и порт на пути к более отдаленным объектам вроде Луны, Марса или «Эгиды», о которой все говорят, — так начал он свой рассказ о станции после обязательного «Добро пожаловать на борт». — Вы же видели снаружи большие сферические баки? Это топливные танки, куда корабли-заправщики регулярно завозят топливо с Земли.

Чтобы не тащить с Земли лишнее топливо, из-за которого сильно сокращается полезная нагрузка, корабли дальних миссий заправляют прямо на «Дружбе»

А поскольку у отправляющихся в полет со станции шаттлов нет необходимости преодолевать притяжение Земли, такой заправки хватает на очень долгое путешествие.

Но задачи «Дружбы», уточняет Малышев, вовсе не сводятся к функции заправочной станции, особенно в случае строительства «Эгиды». Для доставки деталей «солнечного зонтика» в точку L1 используются межорбитальные челноки, которые конструктивно не приспособлены к посадке на Землю. Они отправляются с «Дружбы» и возвращаются на нее, совершая десятки рейсов, что невозможно без регулярного инженерно-технического обслуживания.

— Хотите сначала забросить вещи в рундук, а потом отправиться на экскурсию? Или наоборот? — вопрос Малышева вырывает меня из созерцания обстановки причального модуля, напоминающей старые фотографии советских космических кораблей типа «Союз».

— Да было бы что забрасывать! — отвечаю я, посмотрев на небольшой «подсумок», в который поместилось все, что мне разрешили взять в полет. — И кстати, что такое рундук? Какой-то сундук?

— Почти угадали, — улыбается в ответ Александр. — Так на старых кораблях эпохи парусного флота называли ящики или короба, а иногда и правда сундуки, в которых матросы хранили свои вещи. Сколько лет прошло, мы уже в космосе чувствуем себя почти как дома, а давнишняя терминология все равно продолжает путешествовать с нами!

Повернув наверх (как все-таки странно оперировать не двумя, а тремя измерениями в перемещениях по «Дружбе»!), Малышев неторопливо вплывает на перекресток круглых коридоров и сворачивает налево. Короткий шлюз — и мы оказываемся в новом модуле, поражающем своими внутренними размерами.

Он почти пуст, и лишь вдоль стен размещено переносное оборудование, закрепленное на стеллажах и специальных держателях

— Это ангар для межорбитальных челноков, — говорит мой гид, — созданный как надувная камера внутри сборного каркаса. Их заводят сюда через шлюз, после чего можно в комфорте выполнять любые работы: обслуживать, чинить, снимать и ставить дополнительное оборудование и так далее.

Казалось бы, все то же самое можно делать и в открытом космосе, как четверть века назад, но, по словам Малышева, по удобству и скорости это несопоставимо с работой в ангаре.

— Да и некоторые технологические процессы требуют атмосферы, — добавляет он. — Грубо говоря, в вакууме даже спиртом нельзя ничего протереть, не говоря уже о том, что требует мало-мальски стабильной положительной температуры.

А еще, оказывается, в этом же ангаре обслуживают и крупные российские спутники, если орбита позволяет отбуксировать их на станцию ценой разумных усилий. Кстати, некоторые из них тоже собирают тут, если рабочие размеры не позволяют разместить их в грузовом отсеке «Феникса» или «Енисея» — тяжелой транспортной ракеты, пришедшей на смену старой доброй «Ангаре».

Секретные модули

Малышев захотел показать мастерские, но на пути к ним оказалось необычное ответвление от основного «коридора» станции. В нем, слегка прикрытый ширмой, завис в сидячей позе китайский космонавт, работающий на ноутбуке, за ним располагался задраенный люк.

Заметив нас, китаец поздоровался по-русски, после чего красноречиво повел глазами вправо, по направлению нашего движения

На мой недоуменный взгляд Малышев ответил повелительным жестом: мол, давай, двигаем дальше! И только за поворотом он пояснил:

— Мы только что миновали местный китайский «режимный объект». Так мы между собой называем те модули станции, куда без особого допуска не попадают даже тайконавты.

— Но разве станция не обладает правом экстерриториальности? — уточняю я.

— Обладает, но не вся, — поясняет Малышев. По обоюдному соглашению Москвы и Пекина на «Дружбе» существуют особые национальные модули, где режим пребывания определяется не общими правилами станции, а национальными регламентами. Вход в них строго ограничен узким кругом допущенных членов экипажа станции и регулируется многоступенчатой системой доступа с контролем биометрии, визуальным и голосовым контролем «часовых» и проверкой электронного пропуска.

— И ради чего такая секретность? — по журналистской привычке докапываться до сути спрашиваю я.

— Ради важного дела! — вроде бы отшучиваясь, отвечает Малышев, но так, что я больше не хочу лезть с расспросами. Тем более что мы уже прибыли: за очередной герметичной перемычкой-диафрагмой нас ждет модуль мастерских.

Как я понял из короткого разговора со встретившим нас космонавтом, которого мой сопровождающий назвал Андреем, показать нам готовы были только первую мастерскую. После недавнего разговора о «режимных модулях» я решил не уточнять почему. Вместо этого я во все глаза уставился на занимавшую весь центральный объем мастерской… больше всего эта конструкция напоминала садок для рыб.

В «садке» из очень мелкой сетки плавали два техника и некий агрегат, который они обслуживали

— «Садок» — простая мера предосторожности, чтобы выпущенные из рук мелкие детали не уплывали от техников, — пояснил Андрей. — А вообще ребята чинят насос, подающий водяной пар в теплицы нашей станции.

Саму теплицу, в которую мы и отправились из мастерских, отделял от остальной станции еще один шлюз. Внутри на стеллажах в пластиковых ячейках росли зеленый салат, болгарский перец, укроп с петрушкой и еще какие-то дары природы, которые я с ходу не опознал. На первом же стеллаже с тепличными боксами висит явно рукописное объявление: «Смотри, но не трогай!» Причем, в отличие от других надписей на станции, эта не дублирована на китайском.

— Наша теплица считается экспериментальной, но служит для нас источником большой радости, — сказал Малышев. — Мы же питаемся, по сути, консервами, а тут всегда есть зелень и свежие овощи. У нас получился симбиоз: мы создаем ученым условия для проведения опытов с растениями и лакомимся их результатами!

Под эгидой «Дружбы»

Разговоры о свежих овощах напомнили мне, что вообще-то в последний раз я съел весьма скромный предполетный завтрак, да и тот довольно давно. Так что продолжать разговор о станции и ее главной задаче — строительстве «Эгиды» — решено было в кают-компании «Дружбы».

Здесь к нам присоединился приглашенный Малышевым за наш «столик», то есть к закрепленному на стене шкафчику с питательными тубами, его коллега — космонавт-инженер Геннадий Петраков. Он как раз недавно вернулся на челноке с очередной вахты на «Эгиде» и согласился рассказать, как устроено это уникальное инженерное сооружение.

— Небось, гадаете, почему вас не пустили на «Эгиду»? — начал с вопроса мой собеседник. — Да потому что начальство вас так надолго не отпустит!

По словам Петракова, путь от «Дружбы» до зоны строительства «Эгиды» занимает больше месяца. Но дело не только в этом. Объем и вес груза («Нас, людей, кстати, тоже считают грузом!» — улыбается Малышев.) тут имеют большое значение: сколько ни запасай на орбите топлива, а хватает его в оба конца впритык. Так что в точку Лагранжа отправляют лишь самое важное и необходимое, и в этот список, улыбается Петраков, ни туристы, ни даже журналисты не попадают.

— Да и поселить вас там негде будет, — успокаивающе кладет мне руку на плечо Петраков.

Оказывается, собирающие и настраивающие «Эгиду» астростроители ютятся в крохотном модуле управления и движения, расположенном в самом центре «зонтика». Число мест там строго ограничено; кроме того, как пояснил Малышев, на «Эгиде» тоже действуют ограничения по допуску: слишком много там используется технологий двойного назначения.

— Так что о тонкостях конструкции я вам рассказывать не буду, уж простите, — улыбнулся Петраков. — А вот об истории создания «Эгиды» — пожалуйста! И о том, что она представляет собой в целом, — тоже.

Когда в 2029 году в США разразилась Гражданская война, Европа погрузилась в перманентный кризис, а глобальный миропорядок, «основанный на правилах», перестал существовать, капризные и сложные в эксплуатации зеленые энергосистемы быстро потеряли прежних лоббистов в высших эшелонах власти и промышленности.

«Внезапно» оказалось, что зеленые электростанции далеко не так эффективны, чтобы полностью заменить углеродную энергетику

Возрождение же атомных электростанций представляло собой длительный и дорогой процесс. Тем более что мощный удар по их репутации в мире нанесла катастрофа на Райнсбергской АЭС в Германии, хотя там были виноваты либо недобросовестные подрядчики, либо и вовсе диверсия. Поэтому человечеству пришлось расконсервировать и строить проверенные и дешевые угольные и газовые ТЭЦ.

Впрочем, версия о том, что причиной глобального потепления стал парниковый эффект, — лишь одна из основных. Согласно другой, Земля просто переживает очередную смену природных циклов: закончился так называемый малый ледниковый период, охвативший XIV-XIX века, и среднегодовые температуры вновь начали расти.

— Мои коллеги, связанные с конструированием «Эгиды», говорили, что правильнее всего объединить «парниковый эффект» и конец малого ледникового, — уточняет Петраков. — Они полагают, что без человеческого фактора теплеть начало бы позже, но все равно начало бы. А теперь нам надо как-то загладить свою вину перед планетой!

Для этого и был разработан проект дальнего орбитального «космического зонтика», получивший название «Эгида». Его задача — частично прикрыть Землю от жесткого солнечного излучения и потоков тепла, чтобы дать планете возможность более плавно и медленно войти в новый период потепления.

Да и у людей будет больше времени, чтобы адаптироваться к изменениям климата и найти более эффективные инструменты для его контроля

— Сейчас перед инженерами стоит цель довести диаметр до десяти километров, — включился в разговор Малышев. — Это лишь первый этап, по сути, проверка самой концепции «зонтика». Кстати, знаете, откуда происходит это слово? Зондеком голландцы называли навес от солнца на верхней палубе парусника, под которым можно было скрыться от палящего зноя! Да и французское слово парасоль, если оно вам знакомо, означает «против солнца».

Проблема, по словам моих собеседников, в том, что земной климат — необычайно сложный и тонкий механизм и никто до конца пока не понимает, как он отреагирует на космический «зонтик». Поэтому сейчас идет скорее сборка действующей модели, на основе которой, если все пройдет успешно, развернут уже большой космический зонт.

Однако даже для маленького щита можно использовать лишь самые легкие конструкции: доставка каждого килограмма груза к «Эгиде» обходится в кругленькую сумму. Поэтому в качестве основного материала для «зонтика» применяется мономолекулярная металлическая пленка, разработку которой, кстати, завершали в одной из лабораторий «Дружбы».

— «Эгида» действительно конструктивно похожа на зонтик из тончайшей металлизированной пленки, натянутой на каркас из титанопластовых ферм, — рассказывает Петраков.

Пленку и элементы каркаса, уточняет он, доставляют сначала на «Дружбу», а потом — автономными челноками к «Эгиде». Там астростроители собирают из реек небольшую трапециевидную секцию длиной пару сотен метров. Затем ее буксируют на нужное место и закрепляют на щите, и лишь потом робот-манипулятор натягивает пленку. Постепенно из таких «лоскутов» и собирается гигантский солнцезащитный экран.

— А что дает станции энергию? И как она сопротивляется солнечному ветру? — уточняю я, вспомнив читанные в детстве научно-популярные книги по космонавтике.

— Вот это-то самое интересное! — в один голос восклицают мои собеседники. — Тот же самый солнечный ветер, который сбивает «Эгиду» с пути, и помогает ей удерживаться на месте!

Парадокс объясняется просто. Мономолекулярная пленка «Эгиды» работает не только как солнечный парус, мечта фантастов ХХ столетия, но и как обыкновенная солнечная батарея. Только гигантская! Настолько, что энергии, которую способен вырабатывать кусочек «солнечного зонтика» размером с солнечную батарею обычного спутника, в пересчете на всю площадь «Эгиды» с избытком хватает на ее нужды. И прежде всего на работу ионного двигателя, корректирующего ее положение.

— Если «Эгида» разрастется, аналогичные двигатели придется разместить и в других точках, чтобы фермы не гнулись, — подводит итог Геннадий Петраков. — Так что «солнечный зонтик» устроен не проще самой «Дружбы»! Потому и требует постоянного обслуживания, которое орбитальная станция и ее мастерские сильно упрощают.

Сейчас на «Дружбе» работают четырнадцать россиян, столько же китайцев, а еще семь ученых из стран БРИКС

Но если эксперимент с «Эгидой» окажется удачным, то для строительства полноразмерного щита технический персонал придется увеличить как минимум вдвое и добавить несколько новых модулей.

* * *

До отведенного мне места в гостевом спальном отсеке станции я добрался, потирая глаза и мечтая о сне. Но не тут-то было! Заснуть мне никак не удавалось.

Заснуть — одна из самых трудных задач для впервые оказавшегося в космосе человека. Тело не чувствует под собой опоры, сложно принять привычное положение, и даже при сильной усталости не столько засыпаешь, сколько в лучшем случае пребываешь в полудреме.

К сожалению, систему искусственной гравитации на «Дружбе» пока не установили. Идея вращающегося модуля, по словам моих собеседников, была отвергнута сразу, так как это создавало бы проблемы с управлением. Такой элемент работал бы как гигантский гироскоп, и орбитальная конструкция просто потеряла бы возможность маневрировать.

А может быть, моя бессонница объяснялась тем, что мне не удавалось отделаться от мысли: здесь и сейчас я всего лишь в промежуточной точке большого путешествия. По мотивам «Репортажа-2035» в Иви, Premier и VK Видео вышел одноименный фантастический сериал.