«Нам обещали, что все будет хорошо. Но хорошо все не приходило»
«Шахтеры бастуют» — летом 1989 года эта новость разнеслась по стране словно гром среди ясного неба. Последнее, правда, было не таким уж ясным — пустые полки в магазинах, первые продовольственные карточки, очереди за товарами. Система трещит, но термин «забастовка» еще в новинку. В СССР не то что не было «стачек» и «забастовок» — официально считалось, что это в принципе удел капиталистических государств.
«Все наше воспитание, весь наш опыт говорили нам, что в СССР такого явления, как митинг или забастовка, просто не может возникнуть априори», — вспоминал украинский режиссер Анатолий Карась, снимавший протестующих горняков Донбасса.
«Мне пришлось по заданию редакции съездить на станцию Ханжонково в городской черте Макеевки, где, как говорили, произошло что-то серьезное. Начальник станции огорошил известием: «А ведь у нас забастовка началась». Это было настолько дико по советским понятиям, что я просто тупо переспросил: «Какая забастовка?»
— подтверждал донецкий журналист Олег Измайлов.
По сравнению с другими, шахтеры в советское время были традиционно хорошо обеспечены. Даже сегодня можно услышать из первых уст известные байки о том, что советский шахтер на свою зарплату мог «съездить в Москву за пивом, а утром вернуться на работу». Однако коллапс экономики ударил по ним так же, как и по остальным жителям Советского Союза. В индустриальных городах пропали простейшие бытовые вещи, продукты: мясо, чай, крупа, масло, колбаса, стиральный порошок.
«Если сала не поел — лопатой кидать не получится. И все как-то начали приносить такие перекусы, где не то чтобы сало отсутствует, но и вообще какое-то мясо. Я никогда не думал, что взрослые люди будут есть вареную морковь и свеклу», — описывал кризис конца 80-х бывший украинский шахтер Игорь Иваниченко.
Позже скажут, что вначале шахтеры «бастовали из-за мыла». Среди прочего они действительно требовали увеличить норму выдачи мыла до 800 г в месяц на человека. Как и продукты, мыло неожиданно исчезло, в том числе в заводских душевых.
«Возвращаешься из забоя, заходишь в душевую, грязный весь, черный, а мыла нет. Моешься обычной водой, надеваешь одежду на грязное тело. Приходишь домой. Легко представляете, как вас встречает жена», — подчеркивал один из лидеров шахтерских протестов 1989 года Леонид Кислюк.
Недовольство копилось, но первым поднялся не Донбасс, а Заполярье. На воркутинской шахте «Северная» (печально известной в наше время по взрыву метана, убившему больше 30 человек) в начале марта 1989-го объявили голодовку. В апреле — забастовки в Ростовской области, в июле — по всему Кузбассу. Потом украинские шахтеры — Донбасс, Карагандинский и Львовско-волынский угольные бассейны.
«Протест как будто висел в воздухе. Мы знали, что уже бастуют в Сибири, и, значит, вот-вот должны и у нас. И так случилось, что я приезжаю, а шахта уже стоит… Люди выходили на площадь как на работу», — говорил Владимир Степаненко, работавший в шахтах Днепропетровской области.
За короткий срок география протестов стремительно расширилась. Угольщиков поддерживают на Урале, Сахалине, в Закавказье, Подмосковье, Норильске. Москва реагирует непривычно мягко. Михаил Горбачев на сессии Верховного совета называет требования горняков справедливыми и обещает все выполнить.
«Требования были все чисто экономические, большинство из которых… были удовлетворены по личному указанию не на шутку перепуганного Горбачева», — резюмирует журналист Измайлов.
Правительство и бастующие заключили соглашения, был подписан ряд протоколов с шахтерскими регионами и отдельными городами. Однако на практике власти выполняли обещания выборочно, а ситуация в стране продолжала ухудшаться.
«Нам обещали, что все будет хорошо. Но хорошо все не приходило и не приходило», — указывал шахтер Иваниченко.
Спустя два года шахтеры Донбасса снова вышли на площади. На этот раз сразу с политическими требованиями: президента в отставку, Украине — независимость.
Дайте свободу и девок шахте «Комсомольская»
«В марте 1991-го мы вообще не хотели бастовать. Объявили стачку на один день. Чисто политические требования… Рассчитывал ли кто-то, что Горбачев испугается и уйдет? А почему нет? За два года стачек чего только не было», — вспоминал электрослесарь кузбасской шахты «Первомайская» и глава областного совета рабочих комитетов Вячеслав Голиков.
«Стачка на один день» затянулась. Протесты вернулись в Донбасс, 1 марта 1991 года в регионе объявили всеобщую забастовку. Участники призвали распустить Съезд народных депутатов СССР, отправить в отставку Михаила Горбачева, а также придать полную силу Декларации о государственной независимости Украины. Декларацию приняли летом 1990-го, но Украина оставалась в составе СССР — предполагалось, что позже республики подпишут новый Союзный договор, чего уже никогда не случилось.
Бастующие донецкие шахтеры объясняли журналистам, что на радикальные политические требования их толкнули пустые обещания властей, что подвели народ к «роковой черте». Как позже отмечал известный экономист Егор Гайдар, правительство реагировало лишь краткосрочными уступками: «Раз нас здесь достали, придется дать им денег, мыла и колбасы», — что не решало накопившихся коренных проблем советской действительности.
«Дорогие наши правители! Дорогой президент! Хватит, наверное, заботиться о нас. Лучше, чем я сам, никто обо мне не позаботится. Дайте мне свободу. Дайте мне свободно трудиться и получать столько, сколько я смогу заработать, чтобы мне прокормить себя и своих детей, одеться самому и своей семье... жить там, где я хочу, любить и верить в то, что мне по душе, может быть, каждый год отдыхать на Канарских островах и ездить в «кадиллаке» 25»,
— так звучали требования простых шахтеров, обращенные к властям.
К концу марта по стране бастуют примерно 200 шахт и несколько десятков шахтостроительных управлений и предприятий. Советские корреспонденты отмечают «ультимативный характер» требований горняков. Министр угольной промышленности СССР Михаил Щадов, выступая на телевидении, предупреждает, что в результате шахтерской забастовки экономика уже потеряла 250 млн рублей. Потери только в Донецке составляют 100 млн рублей.
«Все это может привести к коллапсу советской экономики в целом», — признается министр.
«По прогнозам экспертов, наиболее вероятный исход — угольная промышленность страны полностью отойдет в юрисдикцию республик, что, однако, не решит проблем ни экономики, ни шахтеров. Страна выйдет на новый виток социальной напряженности и новый уровень неразрешимых проблем», — пишет газета «Коммерсантъ» 25 марта 1991 года.
При этом, хотя по телевидению и в газетах бьют тревогу, поначалу забастовки 1991-го не становятся так же популярны в народе, как предыдущие. По некоторым оценкам, в Донбассе в марте — мае бастуют около 50 шахт — достаточно, чтобы привлечь внимание, но меньше, чем надеялись лидеры рабочих.
«Ну, как забастовка?» — спросил я у таксиста, сойдя с поезда в Макеевке. «А разве сейчас забастовка? Мы этого не чувствуем. Вот про первую знали все. Сменами приходили на площадь перед «Белым домом» (так здесь именуют здание городских властей). Жены приносили мужьям еду. Было ощущение какого-то праздника, единства. А сейчас?» — описывает репортер газеты «Столица» в апреле 1991-го.
Возможно, и здесь еще оставалось «окно» для маневра, однако в последующие годы ситуация лишь обострится. Цены на все взлетят, шахтерам начнут массово задерживать зарплаты. Горняки перекроют железные дороги, выйдут стучать касками перед Верховной радой и Белым домом в Москве. Требования останутся теми же.
«Послушайте меня, шахтеры! Землю — крестьянам! Власть — рабочим!» — бушевал на Горбатом мосту [политик Виктор] Анпилов.
— А девок — шахте «Комсомольская», — мечтательно добавил немолодой шахтер», – описывает шахтерские митинги в Москве газета «Коммерсантъ» уже в 1998 году.
Но того, ради чего все затевалось — кардинального оздоровления угольной промышленности, социальных льгот, развития индустриальных городов, — никто не добьется. Советское государство отойдет в историю, и позже многие скажут, что именно шахтерские забастовки подтолкнули страну к развалу. Сами современники, впрочем, во мнениях разойдутся. Кто-то из шахтеров и вовсе считал, что это была «скрупулезно подготовленная акция правящих кругов Союза», ведь власти могли «задушить в зародыше» все забастовки.
«Наверное, страна сама шла к развалу. И за счет нас хотели ускорить процесс. Но мы тогда этого не понимали. Мне вот вообще не до этого было — ребенок, надо было думать, где взять копейку на то же молочко», — рассуждает Иваниченко.
«Просто политики воспользовались популярностью рабочего движения. А мы как могли повлиять на все это?…Мы вообще не понимали, для чего это нужно», — позже уверял журналистов Кислюк.
Дожившие до наших дней участники шахтерских стачек, как правило, с грустью отмечают, что с концом СССР положение горняков не улучшилось. С 90-х их труд стал только опаснее, на бывших советских шахтах одна за другой пошли аварии с массовыми жертвами, а повышения зарплат и обещанных социальных льгот в провинции так и не дождались.
«Мы боролись за социализм с человеческим лицом. А напоролись на мурло, мерзкую харю капитализма. Показать бы тогда ребятам картинку 2016-го года — вы хотите так? Уверен, многие захотели бы остаться в 1989-м», — резюмировал на одну из годовщин забастовок бывший начальник участка шахты «Центральная», вошедший в руководство стачкома Воркуты, Валентин Копасов.