О первом дне СВО и самых сложных целях. Интервью с Героем России Сергеем Терзияном

Герой России Терзиян рассказал, как изменилась работа с БПЛА за четыре года СВО

Служба беспилотных систем 68-й гвардейской мотострелковой дивизии включает группу особых расчетов, которые занимаются выслеживанием и устранением самых сложных целей в зоне специальной военной операции. Руководит службой Герой России, кавалер трех орденов Мужества и медали «За отвагу» капитан Сергей Терзиян. О том, каким был его первый день на СВО, о ранении и жизни, которая пронеслась перед глазами, а также о том, как прогрессировали БПЛА и их применение за четыре года, он рассказал «Газете.Ru».

— Какова ваша должность в данный момент и что входит в ваши ежедневные обязанности? — На сегодняшний день я начальник службы беспилотных систем 68-й гвардейской мотострелковой дивизии. Я несу ответственность за все беспилотные системы в зоне работы дивизии. Это и самолеты, это и коптеры, это и FPV-дроны (First Person View — оператор в режиме реального времени видит то, что и беспилотник) это и наземные роботехнические комплексы (НРТК) и безэкипажные катера. На сегодняшний день у меня подразделение занимается активными наступательными действиями.

— Где вы дислоцируетесь? — В Харьковской области. У меня в подчинении около ста опытных расчетов, — специалистов, которые напрямую завязаны на меня (в состав расчета входит три человека, — дроновод, штурман и инженер, который подвешивает снаряды).

И еще у меня есть отдельная группа с задачей поражать особо сложные объекты. У нее основная обязанность — бить противника там, где у остальных не получается.

— Можно ли описать ваш день? С чего он обычно начинается, как он продолжается? — День плавно переходит в ночь. Это постоянный мониторинг переднего края, ведение разведки на дальних и ближних подступах. Самолеты ведут разведку в дальней зоне, другие самолеты в средней зоне, коптеры — в ближней. Все это завязано под одну систему управления.
— Допустим, вы обнаруживаете бронемашины противника на дальних подступах. Что предпринимаете? — Как только самолет в дальней зоне обнаруживает машину, сразу проходит доклад. Я принимаю решение привести ударные расчеты (с FPV-дронами на радио, FPV-дронами на оптоволокне) в боевую готовность. Но пока их не поднимаю, так как противник еще далеко.
Если машина продолжает движение в нашу сторону, я даю команду одному, второму, третьему, четвертому на взлет с боеприпасами. И уже в процессе, по мере движения противника, я руковожу расчетами, корректирую их, куда им лететь, даю им целеуказания по ориентирным точкам, левее, правее.
То есть на сегодняшний день мы такую систему развили, что противник даже не может выехать из своих исходных районов и к нам приблизиться.

— Действительно ли оптоволокно, протянутое на десятки километров, тысячами нитей лежит сейчас на верхушках деревьев после пролета дрона? — Да, это реалии современного дня, мы очень часто применяем дроны на оптоволокне. Они позволяют выполнить ряд определенных задач с наибольшей эффективностью по сравнению с обычными дронами на радио. И, все же, они — не панацея, а еще одно средство для выполнения задач.
— Эти дроны невозможно подавить средствами радиоэлектронной борьбы. Так почему же это не панацея? — Особенностью этих дронов является сильная зависимость от погодных условий. Например, в сильный ветер они не полетят, так как тоненькую нитку в сильный ветер начинает мотать из стороны в сторону, — происходит потеря сигнала, потеря управления. Поэтому, исходя из обстановки, мы применяем то или иное средство.

Архив Министерства Обороны РФ

— Противник обычно надвигается сразу из многих точек? — Да, это два, три, иногда четыре направления. У нас все поделено на зоны и на сектора. За каждую зону отвечает определенное должностное лицо. Каждый день бойцы моего подразделения совершают подвиг. Но какого бы результата не достигли войска бесплотных систем, — мы это все делаем исключительно для того, чтобы помочь нашей пехоте продвинуться вперед.
— То есть это «война дронов», как говорят, — или все же «война пехоты»? — Сколько бы дронов ни было в небе и на земле, пока нога нашего русского бойца не ступит на территорию — она не перейдет под наш контроль. Это все делается исключительно чтобы помочь нашей пехоте.
— Когда вы вообще начали свою деятельность и в каком году вы отправились на СВО? — Я родился в городе Сочи, окончил 11 классов в 2016 году. Поступил в Михайловскую военную артиллерийскую академию (Санкт-Петербург), факультет артиллерийской разведки. На тот момент — это единственное военно-учебное заведение, которое готовило артиллеристов. В процессе обучения речь о беспилотниках вообще не шла. По распределению попал в 25-ю гвардейскую отдельную мотострелковую бригаду. Впоследствии она и стала 68-й дивизией. Это был 2021 год.
С началом специальной военной операции в составе этого подразделения попал на передовую. Я тогда работал в составе гаубичного дивизиона на огневой позиции. Мы стреляли из орудий. В какой-то момент к нам на направление приехали ребята из центра спецназа. Серьезные такие ребята. Им был необходим артиллерийский корректировщик. Поскольку я оканчивал факультет артиллерийской разведки, я знал, что такое корректировка, работа с картами, работа с оптическими приборами, биноклем. Поэтому вызвался добровольцем.
— Подождите, то есть БПЛА еще не было, вы работали с биноклем, как во время Великой Отечественной войны? — Да, по сути так. Мы заходили в тыл к противнику, бегали по переднему краю, искали высоту, залезали на разрушенные многоэтажки, на деревья и вели разведку с помощью бинокля. Нашей целью была передача координат на нашу артиллерию.
В какой-то момент у меня появился первый коптер, — мне его выдала команда. Но у меня, честно, не было понимания, как с ним работать. Я счел его бесполезной игрушкой.

Архив Министерства Обороны РФ

— Какой это был год? — 2022-й. Этот коптер у меня две недели просто валялся без дела. Я не знал, как его применить, нас этому не учили, в учебниках это не написано. И вот в один из дней при выполнении задачи я просто столкнулся с ситуацией, что нет высоты, с которой можно было бы наблюдать и корректировать артиллерию. То есть мы знаем, что там противник, но не можем найти его позицию, нет прямой видимости. Тогда и пришла мысль: а что если взять этот коптер? Я поднял его и стал использовать просто как бинокль. Перед нами открылась вся панорама местности. В этот момент у всех нас было чувство эйфории и победы, потому что мы поняли, какие сейчас мы сможем выполнять задачи. И сразу КПД у нас вырос в разы. Это было на третий-четвертый месяц после начала СВО.
Потом мы расширили перечень выполняемых задач. Мы начали использовать коптер не только как бинокль, но и как средство контрбатарейной борьбы. Следующий этап развития — ведение глубинной разведки. Мы влетали в тыл к противнику, сперва на один километр, потом на два, потом три-пять. Сейчас уже дошло до того, что обычным коптером мы можем до 15 километров летать.
После глубинной разведки мы стали наносить огневое поражение сопернику с помощью сбросов боеприпасов с квадрокоптера. То есть одновременно мы и вели разведку, и наносили огневое поражение. На одном из направлений я и мой расчет уничтожили, ну, наверное, больше 500 боевиков противника.

— А можете описать свой первый день в зоне специальной операции? — На самом деле это было страшно, аж мурашки пошли. Для меня все было в новинку. В самый первый день мы совершали марш, заезжали колонной техники и попали под артиллерийский обстрел. Мы свернули с заданного маршрута и потом опять попали под обстрел. Ночью колонна у нас осталась в поле, организовали хранение, личный состав рассредоточили. Для офицерского состава было организовано посменное дежурство. Я прямо отчетливо помню свою первую ночь. Я на дежурстве, в темноте. Мысли мешаются, идет внутренняя борьба с собой. Было страшно. Больше всего давило чувство неопределенности и того, что будет завтра.
— Сейчас же колонну вообще уже не пускают так вот просто по дороге? — Нет, конечно. Реалии современного боя уже таковы, что просто так колонна не поедет, за четыре года все изменилось. Сегодняшние боевые действия отличаются от того, что было в начале, логистика уже абсолютно другая.
Во-первых, идет активное применение так называемых дорог жизни. Эти дороги накрыты специальной сеткой, под которую дрону противника очень тяжело залететь. Украинцы это применяют, и мы это применяем.
Во-вторых, это активная работа постов. Сейчас по пути, по всем тыловым маршрутам расставлены посты через каждые 500 метров — километр. Они все завязаны в единую систему связи. У всех водителей, которые едут, тоже есть связь с постами. И как только беспилотник противника где-то был замечен, — все: стоп-движение, техника прячется в укрытии, личный состав рассредоточивается.
— Если дрон попадет в эту сетку, которая накрывает дорогу жизни, — что будет? — Дрон запутается в этой сетке и не сработает. Либо сработает, — взорвется в ней, — сетка повредится, но техника и личный состав будет цел.

«Газета»

— Были ли у вас ранения? — Да, было достаточно тяжелое ранение в процессе боевой работы ночью. Это был 2023 год. Я вел разведку на коптере, наносил поражение, и на левом фланге противник ночью пошел в атаку. Мне пришла команда поменять позицию. Соответственно, я прыгнул на квадроцикл и помчал.
— На квадроцикл? — Именно. Сейчас динамика боевых действий сумасшедшая, обстановка на поле боя меняется каждый час. Если раньше, — чем больше вокруг тебя брони, тем ты больше чувствуешь себя в безопасности, — то сейчас все наоборот. Мы используем баги, мотороллеры, квадроциклы, самокаты. Это все должно быть максимально открыто. Во-первых, тебя тяжелее заметить. Во-вторых, ты становишься более маневренным. В-третьих, — если все-таки беспилотник противника уже летит на тебя, — больше шансов либо покинуть транспортное средство, либо уйти от преследования. На большой тяжелой технике ты намного больше уязвим.
— Квадроцикл обгоняет квадрокоптер? — Нет, но за счет своей маневренности он дает шанс тебе уйти. А на крайний случай с него можно спрыгнуть куда-нибудь в канаву, — поэтому отсутствие дверей помогает.
Так вот, я сел на квадроцикл и начал движение на другую позицию, доехал до точки выгрузки. И только вот я стал слезать с квадроцикла, меня уже ждал на этой точке вражеский коптер со сбросом. Как только я встал на землю, противник произвел сброс, осколочный боеприпас упал мне под ноги. Все, что я помню, — это хлопок под ногами.
Я сделал рывок метров двадцать до ближайшего укрытия и упал без сил. Повезло, что были наши ребята, они с меня быстро броню сняли, оказали помощь.
— Куда попали осколки? — Много осколков зашло в броню, посекло по ногам, и один большой осколок угодил в бедренную часть рядом с артерией. Было сильное кровотечение, и я потерял сознание от потери крови. Но ребята, слава Богу, стабилизировали. С утра меня эвакуировали в полевой госпиталь, а потом уже в тыл, в Белгород. Там все зашили, и на следующий день я под обезболивающими и антибиотиками уже вернулся к себе на позицию выполнять задачу. Один осколок остался внутри.
— А была мысль при ранении, что это уже конец? — Была такая мысль, было страшно. Я на тот момент думал о супруге, о дочери маленькой. Но когда сознание терял, то уже понял, что все нормально будет.
— А жизнь пронеслась перед глазами? — Да. Какие-то самые основные моменты…
— Вы получили «Золотую Звезду» из рук президента России. Что вы считаете своим самым большим достижением? — Я не считаю, что «Золотая Звезда» — это целиком и полностью мое достижение. Конечно, личный вклад мой есть, но я всегда работал в составе расчета. Всегда были люди, которые мне помогали. Сейчас я уже достаточно долгое время сам не летаю, руковожу работой расчетов. То есть работаю в большей степени головой, принимаю решения. Личный состав, который мне подчинен, прислушивается ко мне, но иногда и я у них могу спросить совета, — в этом ничего такого нет. Поэтому это заслуга прежде всего моего личного состава.

Президент РФ Владимир Путин и Герой России капитан Сергей Терзиян во время вручения медалей «Золотая Звезда» на торжественном мероприятии в Георгиевском зале Большого Кремлевского дворца, 9 декабря 2025 года

Владимир Гердо/ТАСС

— Вы сказали, что в ваше подразделение входит и группа, которая работает с самыми сложными объектами, которые никто другой не может уничтожить. Что это может быть, к примеру? — Это может быть, допустим, артиллерия, которую противник прячет в лесу, в укрепленных гаражах, а подъезды к ним накрывает сетями. Тут надо подходить с головой. Просто отправить один дрон не получится.
Допустим, наш дрон-разведчик на оптоволокне увидел огневую позицию. Подлетает ближе, а она уже пустая. То есть что противник делает? Он выехал из гаража, который находится в лесу, на огневую позицию, отстрелялся и уехал обратно в гараж. Дрон летит по гусеничным следам, находит гараж, где стоит орудие. Гараж закрыт воротами, подъезды к нему – сетками. Кроме того, рядом стоит пост противника, который отстреливается от дронов, применяя ружья с дробью.
— И что же делать? — Мы наводим в этот район артиллерию, чтобы она стреляла, и пехота попряталась, а не отстреливалась от дронов. Исходя из того, что там натянуты сетки, одним дроном мы задачу не выполним. Поэтому я привлекаю к выполнению задачи четыре-пять расчетов.
Я даю им координаты, объясняю им, как залетать. Если есть возможность, скидываю фото, видео. После того артиллеристы начинают стрелять, и мы корректируем огонь артиллерии, применяя самолет. В это время наши дроны летят.
Как только они подлетают, мы даем стоп артиллерии, чтобы она не оборвала нам оптоволокно. И пять расчетов друг за другом, с разницей 30 секунд, залетают в это орудие. Первый расчет снимает сетку. Второй расчет бьет поворотом, делает в них дырку. Третий расчет залетает в это отверстие, бьет в башню. Четвертый расчет залетает, бьет в ствол. Пятый расчет залетает, добивает орудие. Таков наш комплексный подход.
— Пользуетесь ли вы системой Starlink? — Сейчас его отключили. Были моменты, когда пользовались, но у нас всегда было и остается три-четыре вида связи, которые дублируют и страхуют друг друга. Starlink просто был одним из вариантов. Наши средства связи полностью обеспечивают выполнение задач. Противник на себе это хорошо ощущает.

— Действительно ли мальчишки, которые играли в компьютерные стрелялки, лучше себя проявляют в вашей деятельности? — Им легче научиться, но самый первый критерий – это желание. Я много знаю молодых ребят, 18-летних, которые на гражданке ничем полезным не занимались, по сути шли ко дну. Мы их выдернули из той жизни, и, пройдя обучение в течение двух-трех месяцев, они в свои 18-20 лет стали первоклассными специалистами, которые каждый день сейчас наносят непоправимый урон противнику.
— В день годовщины начала СВО что бы вы пожелали бойцам? — Хочется пожелать всем своим боевым товарищам, которые находятся в зоне специальной военной операции, воинской удачи. Всем вернуться домой живыми и здоровыми!
Конечно, всем нам хочется, чтобы быстрее этот конфликт закончился, но при этом надо обязательно учитывать тот факт, что мы должны поставить точку исключительно на наших условиях. Ни в коем случае нельзя допустить, чтобы такое могло повториться.