Российское общественное сознание амбивалентно: с одной стороны, считается, что все ностальгируют по СССР, с другой, согласно опросам социологов, привлекательность Советского Союза тускнеет, и строить на этой основе государственную политику уже не так выгодно. Тем не менее есть базовые понятия, спасающие нынешнее начальство исключительно благодаря конвенциональным представлениями о добре и зле. Например, расхожее мнение о том, как должен формироваться патриотизм.

68,3% респондентов Левада-центра считают, что «патриотизм надо воспитывать с детства: в семье, в школе; его необходимо пропагандировать на телевидении, в кино, в литературе». То есть насаждать, как картошку при Екатерине. Об искренности и содержании чувства здесь речи не идет — исключительно на уровне пионерской линейки. Максимум — гордости за спортивные достижения.

Слеза Ирины Родниной до сих пор стучит в наши сердца.

Здесь нет, разумеется, ксенофобии, вооружающей арматурой молодых неокрепших. Здесь нет патриотизма американского типа — мы посмеиваемся над их пафосом.

Зато есть правило. Так надо. Чему учат семья и школа? Патриотизму.

Эта публичная ипостась казенного патриотизма, механически присутствующая у почти 70% наших сограждан, разумеется, к подлинному, зрячему патриотизму, имеет весьма опосредованное отношение. Это останки именно советского патриотизма, присягающего нескольким идолам, бальзамированным телам и идее государства и одновременно ставшего предметом ностальгии. Не зря официоз приравнен к патриотизму.

На этом патриотизме спекулирует власть, которая наследует свою легитимацию от брежневской власти, черпавшей ее из великой войны. И не без успеха, потому что эта легитимация, даже если нынешняя власть не имеет отношения к Великой Отечественной, продлевает жизнь режиму.

Этот «патриотизм» разлит во всем. Взять, например, сформированный министерством Мединского список из 100 книг, рекомендованных к прочтению российскими школьниками. То есть раньше читали что попало, теперь можно ограничиться списочной номенклатурой. Правда, интернет-голосование сломало шаблон, выведя на первые места произведения Ильфа и Петрова. Эксцесс исполнителя…

Конечно, в политическом смысле патриотизм — последнее прибежище известно кого. В бытовом, индивидуализированном смысле, это интимное личное дело каждого — как вера в Бога. Только РПЦ привязывает «добропорядочного» русского христианина к правильной вере, а светская власть — к «правильному» патриотизму, обойти каноны которого приличному человеку совсем не выгодно. Но это и есть государственное вмешательство в дела гражданина, такое же, как огосударствление экономики или активизм государства в регулировании электорального процесса.

Соответственно, казенный патриотизм — это вторжение в интимную сферу гражданина. В списке 100 книг — Библия. А где Коран?

Неофиты нового патриотизма, как и вообще любые неофиты, агрессивны и нетерпимы. Это отличная среда для воспитания поддержки власти. И здесь легко поставить знак равенства между фундаментализмом и «верой» в народ. Тем более что традиции такие есть. Они всегда дозированно поддерживались советским государством. Поддерживаются и сейчас. И этот архетип из массового сознания и государственной идеологии невозможно избыть. В таком отношении к патриотизму можно найти все ментальные тормоза для модернизации, все основания для отсутствия реформ, все социальные подпорки нынешней власти, которая может быть только от Бога, ибо рациональных обоснований для ее существования уже не найти.

Подлинный патриотизм отдаляет человека от государства, от власти (особенно тогда, когда эту власть честно избрать нельзя). Например, Великая Отечественная дала безукоризненные образцы патриотизма, но в то же время, по выражению Михаила Гефтера, оказалась «стихийной десталинизацией».

Впрочем, 25,7% респондентов считают, что патриотизм — глубоко личное чувство, его нельзя навязывать. Эта «четверть» и есть носитель перемен, «драйвер» любых модернизаций.

И ничего, что мало. Важно не количество, а качество тех людей, которые не ставят знак равенства между страной и государством, интересами нации и интересами власти.