Из газет стало известно, что помимо прочего — торговли аппаратами, обеспечения мобильной связи и взимания абонентской палаты за эту самую связь — у соответствующих фирм, скажем, у «Билайна», есть и еще один вид бизнеса, на первый взгляд, мелкий и несущественный: они торгуют музыкой для мобильных телефонов. Скажем, МГТС со стационарными аппаратами так не поступает, гудок он и есть гудок, много не возьмешь. Но отчего, спрашивается, пасует МГТС? Если найдется абонент, душа которого хочет песни, то отчего бы и не доставить ему такое удовольствие за отдельную плату? Зная нашу МГТС, можно не сомневаться — доставили бы и деньги бы взяли в срок. Конечно, пришлось бы наладить производство соответствующих аппаратов, но ничего, наладили бы. Но, наверное, таких идиотов не находится, чтобы при всяком звонке слушать у себя в квартире одну и ту же музыкальную фразу — хоть из Вагнера, хоть из «Мурки».
::: Совсем другое дело, по-видимому, абоненты связи мобильной. Ссылка на то очевидное обстоятельство, что они по преимуществу молоды и жить не могут без музыки, не выдерживает проверки практикой. Во-первых, вальсами Штрауса вызывают на мобильную связь и вполне солидных дядь, прилично одетых и с кейсами, во-вторых, у молодых хоть отбавляй других способов слушать своих «Кис-кис» или «Тату»: плейеры в вагонах метро, старомодные переносные магнитофоны на пригорке, музыкальные центры дома. К чему человеку такое придирчивое отношение к выбору сигнала своего мобильника — загадка. И ответ напрашивается один — мода.
Но ответ этот ничего не объясняет. Мода — сигнальная система, которая показывает окружающим, что тот или иной человек состоятелен, или «продвинут», или и то и другое, принадлежит к определенной социальной группе и т. д. Возможности музыки мобильников никак не могут выполнить в полной мере эти высокие задачи, они могут лишь привлечь внимание.
Иначе говоря, такое, казалось бы, сугубо практическое изобретение, как мобильная связь, которое первоначально обслуживало нужды милиции и пожарных команд, стало средством не столько прагматичным, сколько психологическим.
И если вы когда-нибудь в вагоне метро слышали, как намеренно громко говорит по «мобиле» шестнадцатилетняя дурочка со своей подружкой, вы поймете, о чем речь. К слову, отошедшие в прошлое пейджеры, призванные бизнесменам в командировке оперативно сообщать изменение биржевых котировок, тоже было во всем мире очень быстро узурпировано молодежью. И можно лишь догадываться, какое количество прекрасной чуши отражали эти маленькие приборчики, притороченные к поясам потертые джинсов, во времена повальной моды на них…
Короче говоря, пение мобильников — бессмысленно с точки зрение просто исполнения функции сигнала о том, что надо нажать кнопку «прием». Скорее, это попытка коммуникации их владельцев не с абонентом, но с окружающими посредством специально выбранных мелодий.
Скорее всего, в определенных группах эти мелодии сигнальны, дают понять случайным «своим», если они есть в окружающей толпе, что, мол, и «я здесь».
Было бы глупо и брюзгливо напоминать, что остальным, чужим, совершенно наплевать на эти обрывки мелодий. Что они их только раздражают — ведь и их «проигрывателям» совершенно наплевать на недовольство окружающих. В нашем муравейнике мы и без того невольно производим столько и неприятного шума, и неприятных действий для других, что даже говорить скучно. Кто из нас, поставивших будильник на восемь, не просыпался от звука автомобильного движка под окном в шесть. И это лишь самый невинный пример. Интересно другое: отчего многие и многие люди производят самые неприятные для среды, но уголовно не наказуемые действия совершенно сознательно, причем без всякой необходимости. Чаще всего это связано именно с шумовым отравлением окружающей среды.
~ Рядовое зрелище: выставленный воскресным полднем в настежь открытом окне орущий магнитофон, динамиком непременно наружу. Или автомобиль с орущим приемником и со всеми открытыми окнами. Конечно, в этом можно заподозрить наивное предложение согражданам разделить с владельцами звуковых приборов их радость бытия. Но вряд ли основательны такие подозрения в альтруизме. Не думаем же мы, видя брошенную в цветник на клумбе бутылку из-под «столичной», призыв разделить трапезу — пусть и задним числом.
Здесь важно не само свинство — важен его намеренный, вполне осознанный характер. Стремление даже не к простому хулиганству, а к навязыванию своего вкуса и своего образа жизни. Законными, но насильственными способами. В Советском Союзе попытки пресечь такого рода поведение содержались в призывах к соблюдению норм не просто человеческого, но«социалистического» общежития. В карикатурах в «Крокодиле». В мультфильме «История одного преступления»… Но если бы все было так просто.
Борьба вкусов и образов жизни ведется постоянно, причем в обществе нашей ментальности — достаточно агрессивно. Большевики это назвали бы «классовой» борьбой, но это отнюдь не борьба классов — это борьба выборов.
Другое дело, что интеллигентные группы могут терроризировать другие группы взываниями к духовности и к немедленному прочтению «Лекций о Прусте» Мераба Мамардашвили, а те их — лишь к сиюсекундному прослушиванию Киркорова с Пугачевой.
Эта ситуация в обществе объективна. Другое дело, что у интеллигенции есть умельцы, которые вам мигом докажут, что о Пугачевой именно и писал Кьеркегор в «Страхе и трепете», а те лишь пошлют подальше и врубят на полную «Мой голубь сизокрылый». Или в крайнем случае будут принимать на свой мобильник сигнал той же породы. Короче, так называемые «массы» интеллектуально толерантнее. Хотя бы потому, что в глубине души они пусть и болтают по мобильникам, слушают своих кумиров, смотрят «Аншлаг», но ограничиваются «поди ты». И не идут громить библиотеки и художественные галереи. Потерпим и мы: в конце концов, своим существованием мы обязаны именно Их терпеливости.
