Возвращенцы молчаливые и разговорчивые

У нас в сознании отсутствуют границы: одни и на родине чувствуют себя во «внутренней» эмиграции, другие и за границей живут в исключительно русской компании.

Вряд ли только что появившаяся на книжных прилавках книга Славомира Мрожека, доселе не известная русскому читателю, станет бестселлером. Ну хотя бы потому, что Мрожек известен у нас преимущественно как драматург, прежде всего, как автор широко игравшейся во времена перестройки пьесы «Эмигранты». А наш читатель не очень жалует пишущих прозу драматургов, к тому же перед нами в данном случае не роман, а дневниковые записи, мелкие газетные фельетоны и короткие эссе на разнообразные темы. Однако книга очень любопытна, прежде всего, той своей частью, которая состоит из «Дневника возвращения». Так, впрочем, называется и вся книга. Интересна уже тем, что в отечественной литературе есть целая когорта современных авторов, которые совершили схожий с Мрожеком путь: с родины в изгнание, а потом из эмиграции обратно в отечество. Но никто из них подобных свидетельств не оставил. То есть, в этой книге Мрожека содержится своего рода код эмигрантской судьбы, пользуясь которым можно кое-что отчетливо разглядеть и в нашей российской словесности.

Для начала перечислим основные фигуры наших литературных «возвращенцев»: из самых видных это Войнович, Владимов, Кублановский и, конечно же, Солженицын. Остальные хоть и мелькают очень часто на родине, но предпочитают жить на два дома: и Аксенов, и Вайль, и Генис, и многие другие. И ни один из всех перечисленных авторов не опубликовал ничего похожего на эмигрантские рефлексии Мрожека.

Это, вообще говоря, довольно странно. Известно ведь, что не только стихи растут из сора, по словам Ахматовой, но и прозаики любой мусор жизни пытаются хоть как-нибудь использовать. А уж тема изгнания начиная с Овидия всегда была темой весьма благодатной — Пушкин именно с Овидием себя и сравнивал…

Давайте задумаемся над таким странным положением дел. Для начала проведем хоть параллель между темой бесприютности эмигранта и темой безутешной любви. И тут, и там весьма сильна тема расставания с тем, с чем ты так сроднился и что так дорого сердцу. Тема прощания с Родиной с последующей ностальгией — это ведь тоже о прошедшей любви, которую не вернуть. Именно в таком ключе, пожалуй, написал другой знаменитый эмигрант, Александр Галич, свой знаменитый романс «Когда я вернусь».

Представляется, что молчание других наших эмигрантов связано именно с незавершенностью их романа с родиной. Или, скажем мягче, известной неясностью этих отношений. Читая Мрожека, это можно отчетливо понять.

Уехав из коммунистической Польши, он около десяти лет прожил в Париже, потом оказался в Мексике, обзавелся там ранчо, нашел издателей и друзей, но потом принял решение навсегда и бесповоротно вернуться в родной Краков. Собственно, основная тема «Дневника возвращения» и есть описание трудности выбора такой бесповоротности: возвращение будет окончательным. Так он в результате, помучившись, и поступил. То есть проделал еще раз путь эмигранта, но в обратную сторону, и все сопутствующие чувства оказались как бы вывернутыми наизнанку. И есть едва ли не единственный русский автор, который схожим способом распорядился своей судьбой, — Солженицын, у которого тоже ведь было роскошное поместье в Вермонте.

Крайне трудно осуждать людей, однажды переживших эмиграцию, лишившихся гражданства, худо-бедно устроившихся на новом месте и не желающих повторять этот мучительный путь в обратную сторону, а предпочитающих время от времени наезжать на Родину, играя из себя богатых американских дядюшек. Не поворачивается язык предъявлять им какой-либо счет, прежде всего, потому что в их поведении явственно сквозит неуверенность.

Нет-нет, речь не о неуверенности в себе и своих силах, не о боязни потерять завоеванное имя — как раз в России многие из них имя себе и составили, — это неуверенность в судьбах самой отчизны, самой родине.

Ведь речь всегда идет и о вечном и мучительном русском вопросе — Европа мы или Азия. И о вечно сомнении — на долго ли это. Ну, скажем, либеральные поползновения власти.

врез №
skin: article/incut(default)
data:

{
    "_essence": "test",
    "incutNum": 3,
    "repl": "<3>:{{incut3()}}",
    "type": "129466",
    "uid": "_uid_162863_i_3"
}

В отличие от русских интеллигентов по поводу его родной Польши у Мрожека такого рода вопросов не возникает. Он однозначно понимает, что его родина — Европа, восточный ее край, а никак не западная оконечность Азии. При том что для истинного центрального европейца польская провинциальность бросается в глаза даже сильнее, чем провинциальность русская. Мрожек отлично знает и понимает это. Он совершенно беспощадно говорит о польской убогости, однобокости культуры, низкой общей образованности народа. Он пишет: «Есть страны, из которых люди уезжают и в которые возвращаются, и никого не касается, уехал ли кто-нибудь или вернулся». И, подводя итог бесчисленным разговорам со своими соотечественниками, которые выражали удивление и даже смятение по поводу его возвращения, Мрожек замечает, что, «несмотря на стремление к европеизации, поляки продолжают сохранять свою специфичность». Хотел бы я познакомиться с русским писателем, который, говоря о своем народе, употребил бы столь мягкое выражение. Потому что у нас, с одной стороны, мессианство или, с другой, законченный кошмар, а у поляков, видите ли, нейтральная «специфичность»…

Конечно, эмиграция и у нас много раз описана. Но, повторюсь, у нас почти не затронута тема возвращения. Потому что, кажется, у нас в сознании отсутствуют точные границы: одни и на родине чувствуют себя во «внутренней» эмиграции, другие и за границей живут в исключительно русской компании. Так что знаменитые чаадаевские вопросы и по сей день остаются актуальными. Мы все по-прежнему не очень знаем, кто мы, где мы находимся, что делать и где наши очки. Мрожек, судя по книге и по очкастому портрету на обложке, для себя на все эти вопросы давно дал вполне определенный ответ.

Автор — обозреватель «Независимой газеты», специально для «Газета-Комментарии».