Lost in Translation

Дискуссия между латвийской и российской сторонами по поводу формы, в которой президент Латвии Вайра Вике-Фрейберга (V.V.-F.) приняла приглашение приехать в Москву на 60-летие 9 Мая 1945 года, довела до ситуации, в которой МИД РФ фактически принялся утверждать, что с 1945 года имел место повсеместный расцвет семьи советских народов в рамках их свободного волеизъявления.

Вряд ли МИД РФ действительно настаивает на такой картине мира, но вот как-то слово за слово оно так и получилось.

Причем позиция президента ЛР прозрачна: ей предложили принять участие в мероприятии, участие в котором весьма двусмысленно. По факту участия она в самом деле отчасти оформляла бы согласие латвийской стороны с тем, что 9 Мая 1945 года история вернулась во вполне благополучное состояние для всей Европы. Не так чтобы это как-то изменило прошлое или повлияло на дальнейшую историю, но как-то неадекватно получается. У V.V.-F. не было вариантов.

Конечно, данный случай латвийцы могли бы воспринять формально, отнестись к нему как к ритуальному и полезному с точки зрения межгосударственных отношений. Тем более что россиефобия ЛР весьма преувеличена, проблемы там возникают по вполне определенным позициям, а причина в изрядном количестве случаев состоит в разнице восприятий ситуаций. Но на чем основана эта разница? Тут не без расхождения языков описания.

Ведь если у двух структур описание мира происходит в различных грамматических структурах, то проблемы неизбежны.

В латышском языке, например, есть пересказочное наклонение. Употребляется в ситуациях, когда передаются чужие слова, за достоверность и подлинность которых говорящий не ручается. На русский язык наклонение передается с помощью слов «говорят, что», «будто бы», «якобы». А в латышском в окончании глагола лишь изменяются одна-две буквы. Наклонение причем имеет два времени — настоящее и будущее. В случае настоящего оно дает грамматически подчеркнутый формат сплетни, а в случае будущего наклонение оказывается как бы даже принуждающим — то есть некто предполагает, что дело обстоит так-то и так-то.

Мало того, есть и второе наклонение, которого нет в русском языке, — долженствовательное, переводящееся, разумеется, с помощью слова «должен», а в латышском это всего две буквы — один звук перед глаголом. Не так что «на-а-адо» или «надо (а надо ли?)», а форма глагола, согласно которой ты должен, и все тут. Этакий лично озвученный императив.

врез №
skin: article/incut(default)
data:

{
    "_essence": "test",
    "incutNum": 1,
    "repl": "<1>:{{incut1()}}",
    "type": "129466",
    "uid": "_uid_235704_i_1"
}

То есть момент истины в латышском языке возникает в промежутке между долженствовательным («я должен») и пересказочным, которое иногда еще оказывается и принуждающим («некто говорит, что я должен»), наклонениями. Ощущать разницу между ними крайне важно: эта разница определяет, является ли говорящий всего лишь объектом (если он принимает пересказочное за долженствовательное) или субъектом, умеющим фильтровать базар.

Так что Фрейберга совершенно адекватна. Вы хотите, чтобы я как бы приняла участие в вашей сказке? Но прикидываться — западло, а искренне — грамматика не позволяет.

Но это все не о межгосударственных проблемах, а о противоречиях разных языков. Даже внутри одного языка, в частности, русского. Одна сторона в России говорит, что власть отказывается вести диалог с обществом, власть, судя по всему, искренне недоумевает: как так нет, когда если мы что-то и делаем, так именно — что говорим? Трудности перевода — а то…

Ну и мораль печальна: вы тут хотите, чтобы с вами говорили на территории вашего языка? Но такого не будет, потому что другая сторона им не владеет.

Так что, коль скоро вы хотите разговаривать с ними, значит, вам надо отправиться на их территорию, научиться тамошнему языку и, в общем-то, воспринимать все именно на этом языке.

Но тогда вы перестанете быть собой прежним. Ужас-ужас-ужас, остается только эсперанто или инглиш. Но тогда в какой стране будут происходить разговоры?