Три дяди Вани в вишневом саду

Для нашего театра перепевы и подмена слов становятся манией

Для нашего театра перепевы и подмена слов становятся манией.

Театральный декоратор Дмитрий Крымов, выступая в роли режиссера, решил смешать четыре поздние пьесы Чехова в одну и с большой фантазией воплотил эту затею в театре Анатолия Васильева на Поварской. Конечно, это режиссерская версия Чехова, как и принято нынче.

Что ж, эта мания переиначивания сегодня для нашего театра тотальна. Вообще говоря, стремление к перепеву и подмене слов — детское, на этом строятся дразнилки, сопелки, считалки. Иногда от скуки этим же занимаются в казармах: солдаты подставляют в известные песни, которые передают по радио, более близкие их сердцам и реалиям слова: «сидят и нюхают концы товарищи мои». То ли забавно, то ли печально, но этой же манией охвачены и наши театры: что делать, в основе театра — игра, и если не все мы, то люди театра уж точно люди играющие.

Переписан на современный лад Расин, перенесен в 60-е годы нашего века Островский, но особенно в этом смысле отчего-то деятелям театральной культуры пришелся по вкусу именно Чехов. А у Чехова особое вожделение у режиссеров вызывает его первая из полноформатных пьес — некогда освистанная на премьере в Петербурге «Чайка». Быть может, ввиду ее довольно бесхитростного содержания. Фактически ее сюжет — из Островского. Это в каком-то смысле коллизия «Бесприданницы», недаром обе пьесы написаны почти год в год: доверчивая девушка остается обманутой и разочарованной, в то время как ее преданный воздыхатель предается отчаянию. Даже роковой финальный выстрел — на том же месте. А уж европейских аналогов этой фабуле не счесть. Поздние пьесы Антона Павловича не несут столь мелодраматического заряда и, скажем мягко, более психологически трудны в прочтении, поскольку глубоки по подтексту и, соответственно, более сложны в перенесении на подмостки.

«Чайку» ставят повсеместно и повсегранно, как в одном месте выразился Северянин. Даже люди от театра далекие. Скажем, именно этой пьесой некогда дебютировал в театре кинорежиссер Сергей Соловьев, а совсем недавно точно этот же фокус повторил Андрей Кончаловский. В театре «Школа современной пьесы» идут сразу три «Чайки»: собственно Чехова, беллетриста Акунина (признан в РФ иностранным агентом и внесен в список террористов и экстремистов) и автора мюзиклов Александра Журбина. Но здесь театр хотя бы поступил корректно: он все-таки первым делом дал аутентичный вариант, чтобы зритель не счел, что Чехов — либреттист Журбина. Крымов же в программке объявил, что площадь всего подвала на Поварской — это и есть вишневый сад. В том смысле, что, мол, его, то есть театр Васильева, рубят под корень и пора валить в Париж. Метафора незамысловатая, но зато сближает Чехова с движением синеблузников…

Что бы все это значило? Что Чехов — это наше все для русского театра? Предположим, что «Чайка» — это наше все у Чехова-драматурга? Пусть так. Но отчего ее надо дописывать и дополнять, перелицовывать, выворачивать и корежить? Быть может, постановщикам не хватает содержания и глубины в этой простой истории, и потому они пытаются привнести недостающее, привлекая посторонний материал. Но вот, скажем, Каме Гинкасу, явно не последнему человеку в мировом современном театре, хватает даже одного короткого чеховского рассказа, чтобы делать пронзительные спектакли — «Черный монах», «Дама с собачкой». И он ничего не дописывает. И не вставляет в свои сценические интерпретации текстов Чехова цитат из Камю, скажем, или из Кьеркегора. Хотя явно мог бы. Да что говорить, если даже Юрий Любимов, которому все-таки в театральном вкусе не откажешь, в своей последней постановке аутентичной «Антигоны» не удержался и зафигачил в текст Софокла цитаты из Ветхого Завета.

Есть два варианта объяснения происходящего. Или позавчерашний постмодернизм своей звериной хваткой держит театральное сообщество за горло. Или попросту наши режиссеры разучились читать текст и воплощать его сценически.

врез №
skin: article/incut(default)
data:

{
    "_essence": "test",
    "incutNum": 1,
    "repl": "<1>:{{incut1()}}",
    "type": "129466",
    "uid": "_uid_674608_i_1"
}

Быть может, и то и другое разом? Но скорее всего, это издержки отживающего свое так называемого режиссерского театра, когда постановщик — не прилежный читатель и тщательный воплотитель замысла драматурга, а демиург и маг, чародей и волхв. Короче, Мейерхольд, а иначе никак нельзя даже г-же Чусовой. Но тот все-таки был один такой на всю Россию, а этих как-то слишком много на одну, пусть и немаленькую Москву, в глазах рябит.

Если это и генеральная тенденция современного мирового театра, как кому-то может казаться, то скорее — мировой провинции. Даже в маленькой Литве, как можно убедиться, этот искус давно преодолен. И поставивший некогда своего «Дядю Ваню» Эймунтас Някрошюс, начинивший постановку гэгами и трюками, от этого стиля очень далеко ушел. И читает текст на удивление тщательно, в чем можно было убедить в его же многочасовом чеховском спектакле, который он поставил в Москве два года назад. Бездумное же гэгменство, позволим себе такой неологизм, сегодня — удел самодеятельности и КВН. Это и доказывать не нужно, чтобы убедиться. Достаточно сходить на Додина или в театр Фоменко. И это театры мирового класса. Это и есть сегодняшний мейнстрим. И ведь в фантазии им никак не откажешь. Только они знают, зачем фантазируют, у них трюки и приемы никак не самоценны, как у их менее одаренных коллег.

Автор — обозреватель «Независимой газеты», специально для «Газеты.Ru-Комментарии».