Режим ручного управления

Путинизм сосредоточен не в элите и не в бюрократии – он сосредоточен в низах общества

Выстроенная Путиным система власти не соответствует массовым ожиданиям путинистов. После его ухода конфликт выглядит неизбежным.

«Путинизм» как политическая система и режим, если можно говорить о таковом, структурно заметно отличается от на первый взгляд схожих с ним «бонапартизма» и «сталинизма». Известно подобие их в особой роли бюрократии в общественной системе, в ее тяготении к относительной политической автономности. А различие — в роли и конкретном месте, которое бюрократия занимает не только в политическом дизайне, но и общей структуре взаимоотношений политических субъектов и акторов. Причем если в двух названных системах бюрократия оказывается носителем такового политического феномена («бонапартизма» или «сталинизма»), то в «системе Путина» она в известном смысле разорвана с данным явлением, остается его ведущим инструментом, но политическим концентратом последнего выступает иной субъект — массовые общественные ожидания.

И при «бонапартизме», и при «сталинизме» бюрократия вырастала из социальной сути режима, выстраивалась под его цели, создавалась лидером и самим своим положением была обязана ему и его курсу. Что не отменяет традиционно присутствовавшего противостояния по линии «лидер — бюрократия».

При «бонапартизме» власть лидера и создаваемого им аппарата уравновешивала противостояние основных оформленных классов общества. Бюрократия при этом являлась тем механизмом и той надстройкой, которую лидер над ними создавал (учитывая, конечно, разницу между «поднимающимся» бонапартизмом Наполеона Первого и «заходящим» бонапартизмом его племянника). Соответственно, бюрократия сама выражала как эту данность, так и определенным образом ориентированную волю лидера. Ее место было местом навершия противостоящих социальных субъектов, ни один из которых не мог добиться окончательной победы, и «умиротворителя» их борьбы.

Бюрократия была «коллективным Бонапартом», способным продолжать дело лидера и при его физическом уходе.

Именно бонапартистская бюрократия в каком-то смысле изничтожила и Реставрацию, и июльскую монархию Луи-Филиппа, пережила свою реставрацию и новый взлет при Луи-Наполеоне и даже продлилась в первый период Третьей республики.

«Сталинизм» оформил победу классов, утвердивших свое социальное господство после революции и гражданской войны. Бюрократия здесь играла роль навершия не над противостоящими началами, а над союзными социальными субъектами, не уравновешивая уже их борьбу, а заостряя (и оптимизируя) формы их господства над иными субъектами. Отсюда она тоже являлась как бы «коллективным Сталиным» с одновременно возникавшими своими проблемами. В свое время Гаврила Попов в рецензии на роман «Зубр» отметил, что сталинская система несла в себе тенденцию устранения из своего состава субъектов, обладавших качествами «зубров», что в полной мере могло быть эффективно, только пока «Зубр» венчал ее саму, наполняя ее своей волей, целеустремленностью и целеполаганием.

Когда ушел последний, система лишилась своего главного энергетического начала и стала поэтапно снижать свою эффективность.

Тем не менее она сохранялась как носитель политической тенденции и могла так или иначе воспроизводить данное явление и его ценности в течение нескольких последующих правлений.

В обоих случаях лидер, уходя, оставлял свое коллективное воплощение, которое оказывалось относительно родственным растворенному в социуме одноименному лидеру политическому явлению, политическим тенденциям, общественным ожиданиям и ценностям. В совокупности в середине 19 века из этого единства родился Наполеон Третий, в конце 20-го — Борис Ельцин.

«Путинизм» так же, как и «бонапартизм», построен на лавировании между не имеющими возможности победить различными политическими силами, но так же, как «сталинизм», — на оформлении победы определенных социально-экономических групп. В этом смысле он — смешение «бонапартизма» и «сталинизма». Но «путинизм» не обладает их цельностью и структурно противоречив. Если выражение «коллективный Путин» иногда используется (намного реже, чем выражение «коллективный Ельцин»), то под ним все же понимается некая вполне латентная (реальная или воображаемая) узкая группа, а не коллективный социально-политический субстрат или корпорация.

Путин не создавал ее, а принял как оставшийся от позднесоветского периода и 90-х гг. конгломерат и вписал в более общую конфигурацию сил (что соответствует его специфическим профессиональным навыкам).

Путинская система в элитно-политическом плане и противоречива, и, структурно достаточно сложна. Ее образует даже не растиражированная мифическая пара «силовики--либералы», а куда больший конгломерат компонентов: «путинские силовики» (сами раздираемые борьбой и внутренним недоброжелательством) — корпоративная бюрократия (в основном оформленная политически у «Единой России»), лояльный Путину крупный бизнес — слабеющие «либеральные экономисты», лавирующие «либеральные юристы». Если обычно при сложных конфигурациях власти над этим надстраивают бюрократию, являющуюся концентратом режима и политической тенденции, то здесь она сама встроена в конфигурацию. Над ней регулятором и дирижером высится сам Путин, точнее, его виртуальный социальный образ, ожидания, предпочтения и ценности его сегодняшней массовой поддержки. Это не значит, что президент в полной мере является выразителем этих ожиданий, в таком случае он проводил бы иную политику. Но это означает, что их именем Путин координирует и умеряет противостояние названных групп в созданной им конфигурации.

Путинизм сосредоточен не в элите и не в бюрократии — он сосредоточен в низах общества, доверяющих виртуальному образу Путина и считающих, что он выразитель их ожиданий.

Доверие оказывается не реальному курсу президента, а эмоциональному образу Путина как человека, и умение вызвать это чувство к себе тоже носит вполне профессиональный специфический характер. Это и создает ситуацию, когда при недоверии к власти как таковой к ее институтам, к реальной политике, проводимой этой властью, возглавляющая и олицетворяющая ее персоналия высится, как недосягаемая вершина.

По идее, «путинизм», казалось бы, должен являться властью «путинистов». Но таковых, по сути, во власти почти нет. «Путинисты» — это не те, кто проводит политику Путина, — это те, кто в своем доверии наделяют его политической силой.

При этом «массовый путинист», «массовый путинизм» имеют ожидания и установки достаточно дистанцированные от образа власти и ее политики.

Если обратится к социологии хотя бы по некоторым, ключевым показателям, картина получается достаточно забавная. Так, по данным ФОМа, в категории граждан, полностью доверяющих Путину, то есть являющихся основой его электората, теми самыми «путинистами», положительно роль Ленина в истории оценивают 58%, отрицательно — 20% (по населению в целом — 58 и 19%, по не доверяющим Путину — 57 и 17%). Среди них же идею переноса Некрополя с Красной Площади в другое место поддерживают 23%, против выступают 54% (точно то же по населению в целом, среди не доверяющих Путину соответственно 20 и 52%). Среди доверяющих Путину считающих, что в Гражданской войне правота была на стороне Красных, вдвое больше, чем тех, кто видит ее на стороне Белых, — 25 и 12%. По населению в целом эти цифры составляют 23 и 11 %, среди не доверяющих — 25 и 14%. Там же считают, что Красных больше заботила судьба страны — 23%, что она больше заботила Белых, считают 18%. По всему населению — 21 и 19%, по не доверяющим Путину — 25 и 24%.

Получается, что та группа, которая сегодня является носителем «массового путинизма», является наиболее «красной», «проленинской» среди остальных.

Разумеется, и курс Путина, и «система Путина», и властвующие группы, ее образующие, почти полярно отличаются от этих ориентиров. Но «массовый путинизм» и «рядовой путинист» именно таковы. В этом своем виде путинизм противостоит «системе Путина», а не образует ее. Если что-то и уравновешивает это противостояние, то только сам человек, а не некий созданный им институт, как это бывало в схожих классических схемах. В них уход лидера сам по себе не означал автоматического ухода олицетворяемого с его именем явления. В нашем же случае баланс противостоящих начал поддерживается не образованной корпорацией «путинистов», а лично Путиным.

Его личный уход означает снятие начала, обеспечивающего устойчивость системы, и открывает дорогу обострению заложенных в ней противоречий. Этот личный фактор сам складывается из нескольких составляющих: воспринятой в период становления личности конфигурации ценностей, личного темперамента и индивидуального мастерства, жизненного опыта и дающих ему политическую силу политических ожиданий общества.

Кем бы ни был преемник Путина, вероятность воспроизведения именно такой конфигурации или конфигурации с таким же «балансом» — штука достаточно фантастическая.

Условно говоря, нужен еще один человек с точно таким же темпераментом, с одной стороны в юности искренне увлеченный романом «Щит и Меч», в молодости проработавший в КГБ, в зрелости сошедшийся с командой «реформаторов», и так далее. Два из этих компонентов вполне могут быть подобраны, а вот все…

врез №
skin: article/incut(default)
data:

{
    "_essence": "test",
    "incutNum": 1,
    "repl": "<1>:{{incut1()}}",
    "type": "129466",
    "uid": "_uid_886687_i_1"
}

Если при «бонапартизме» и «сталинизме» система и явление более или менее совпадали, то в нашем случае уход лидера, помимо естественного конфликта образующих властную конфигурацию элитных групп, делает практически неизбежным столкновение явления политической тенденции и «системы». Что наиболее явно обречено проявиться в столкновении не имеющих власти «массовых путинистов» или «массового путинизма» и «системы Путина». А бюрократия, как профессиональный властный компонент, оказывается не координатором противоречия, а стороной этого столкновения с «массовым путинизмом».

Утверждающееся (в данном случае в массах) благожелательное отношение к «третьему сроку» — это проявление того отношения, которое в среде путинистов существует по отношению и к бюрократии, и к властвующим группам, и к «системе Путина»: без последнего все они путинистам не нужны и не интересны.

«Третий срок» виртуально воспринимается ими не как сохранение статус-кво, а как сохранение Путина без образующих власть системных и властных компонентов.

Система могла существовать, пока «путинизм» рассматривал ее как уравновешенную Путиным. Лишившись его, «путинизм» обречен попытаться освободится от одноименной системы.