Пару лет назад на чешском ТВ вышла серия программ «Величайший из чехов». Зрителям предлагалось выбрать из деятелей разных эпох того, кто, по их мнению, оставил наибольший след в истории страны и народа. Среди десяти личностей, попавших в финал, из ныне живущих был лишь Вацлав Гавел. В итоге он занял третье место, уступив самому знаменитому из чешских королей Карлу IV и основателю независимой Чехословакии Томашу Масарику. Неплохой предварительный итог. А время подводить предварительные итоги необычной карьеры Вацлава Гавела нынче самое подходящее: 5 октября ему исполняется 70 лет.
С февраля 2003 года Гавел — пенсионер после 13 лет президентства, вначале в Чехословакии, затем (с небольшим перерывом) в самостоятельной Чешской республике. За исключением папы Иоанна Павла II чешский президент позже всех из поколения лидеров конца 80-х — начала 90-х ушел из активной общественной жизни. Подобно Михаилу Горбачеву, Гельмуту Колю, Леху Валенсе или Джорджу Бушу-старшему, Вацлав Гавел стал «отставным», изредка высказываясь по тем или иным общественно-политическим проблемам, но уже не оказывая большого влияния на их решение. Эти политики похоронили мир эпохи «холодной войны» и привели свои народы в новые времена.
Представления тех лет о будущем, о том, как развивается человечество и к чему ему следует стремиться, сегодня часто кажутся наивными, смешными и глупыми.
С крушением советского строя и социалистического лагеря мир в целом не стал ни безопаснее, ни добрее, ни гармоничнее, поэтому на лидеров той эпохи надежд многие смотрят сейчас как на обманщиков или глуповатых идеалистов. «Конца истории» не случилось. Новообретенная свобода оказалась чрезвычайно неуютной. Идеалы в очередной раз проиграли интересам. Виновно ли в этом политическое «поколение несбывшихся надежд»?
Вацлав Гавел всегда удивлялся, что именно он олицетворял надежду для столь многих людей в своей стране и за ее пределами. Свои годы в политике он считает главным парадоксом своей судьбы, поскольку роль вождя не слишком соответствует его характеру. Еще в 1986 году, будучи лидером чехословацкого диссидентского движения, он писал: «Меня иногда считают человеком твердым и мужественным, коль скоро я предпочел тюрьму более привлекательным альтернативам (спецслужбы коммунистической Чехословакии предлагали Гавелу эмигрировать. — Я. Ш.). У меня это вызывает улыбку: ведь я на самом деле все время чего-то боюсь, и вся моя так называемая отвага есть следствие страха — страха перед собственной совестью...».
Возможно, именно этот «страх перед совестью» (формула, созвучная отчеканенному Солженицыным «жить не по лжи») и был воспринят обществом, уставшим от вранья и бесстыдства тогдашних власть предержащих, как нечто новое, правильное и сулящее надежду. Потому и лозунг Гражданского форума — организации, возникшей в дни пражской «бархатной революции» 1989 года, — тогда воспринимался совсем иначе, чем сейчас, в скептические времена, когда он кажется невыносимо пафосным: «Правда и любовь победят ложь и насилие». В СССР, Чехословакии, Польше, Венгрии, Румынии — во всем рушащемся соцлагере большинство людей верило этим и подобным лозунгам. И наше поколение, те, кому тогда было 17–25 лет, и поколение наших родителей жили надеждами.
Сегодняшнее стремление многих из нас если не забыть, то проклясть те времена глупо — куда полезнее попробовать понять, почему не сбылось и не получилось. Да и не получилось ли, собственно?
Чего хотели сотни тысяч людей, выходивших на рубеже 80-х — 90-х на антикоммунистические митинги? В самых общих чертах — демократии (или, говоря более осторожно — политического многообразия), потребительского изобилия и — если говорить о восточноевропейских странах — отказа СССР от роли «большого брата». Всё это в той или иной степени давно имеется в наличии от Праги до Москвы и от Таллина до Софии. Но тут возникает коварный вопрос — какой ценой, и именно он вызывает в тех же географических широтах столь частые пламенные дискуссии.
Поиском ответа на этот вопрос не первый год занимается и Вацлав Гавел. Развитие событий в собственной стране и за ее границами не вызывало у него восторга уже с середины 90-х. Еще будучи президентом, Гавел много говорил и писал о «дурном настроении», охватившем посткоммунистическое общество, о торжестве консьюмеризма и туповатой нахрапистой «новобуржуазности», о вырождении политического класса, не способного отличить сиюминутные интересы от стратегических целей, о торжестве прагматических интересов над моральными ценностями... Всё это принесло ему вежливые аплодисменты многочисленных зарубежных аудиторий и кислые ухмылки пражских политиков. Одни из них считали, что Гавел слишком оторвался от реальности, войдя в роль «философа на троне», другие, напротив, полагали, что он действует вполне прагматично, противопоставляя себя как символ «чистой» политики (с легкой руки самого Гавела даже вошло в обиход выражение «неполитическая политика») все менее популярным политическим партиям и их лидерам. Не исключено, что правы были те и другие.
Вацлав Гавел вовсе не был этаким ангелом в белоснежных одеждах на небе грязноватой восточноевропейской политики.
Англичанин Джон Кин в своей весьма критической биографии чешского президента описывает вполне макиавеллистские интриги, в которых участвовал Гавел в декабре 1989 года, чтобы обеспечить себе избрание на президентский пост. Ситуация была совсем не однозначной, в тот момент имелись и более известные, чем диссидентствующий пражский драматург, претенденты на эту должность — в частности, бывший лидер «пражской весны» Александр Дубчек и реформистски настроенный коммунистический премьер Ладислав Адамец. Гавелу и его окружению, однако, удалось оттеснить соперников.
Много позднее, в конце 90-х, Гавел показал себя достаточно ловким политиком, противостоя одновременно двум крупнейшим партиям в стране, договорившимся о фактическом разделе власти. Наконец, многие политические инициативы «короля-философа» были вполне реалистичны, и остается лишь сожалеть, что они не были в свое время поддержаны. Одним словом, Гавел, как и большинство политиков «поколения несбывшихся надежд», умудрялся сочетать вполне искренний идеализм и видение политики как движения к определенным стратегическим целям с довольно искусной политической тактикой, порой далеко не безупречной с точки зрения строгой морали.
Воззрения Вацлава Гавела на внешнюю политику, место его страны и Восточной Европы в изменившемся мире — еще одно тому доказательство. На заре своего президентства он выступал за демилитаризацию Европы и ликвидацию обоих военных блоков времен «холодной войны» — как организации Варшавского договора, так и НАТО. К середине 90-х позиция Гавела полностью изменилась, он стал горячим сторонником НАТО и сделал многое для того, чтобы Чехия (вместе с Венгрией и Польшей) вступила в эту организацию первой из бывших соцстран. Это случилось весной 1999 года, накануне операции Североатлантического альянса против Югославии, которую чешский президент безоговорочно поддержал. Впрочем, роль этого военно-политического блока Гавел интерпретирует своеобразно: в одном из интервью он заявил, что «НАТО может и должно быть не кучкой переезжающих с места на место политиков и генералов, а одной из гарантий прав человека и гражданских свобод во всем ареале евроатлантической цивилизации». Идеализм это, прагматизм или лицемерие? Возможно, здесь всего понемножку.
Во взглядах на НАТО, Европейский союз и Россию Вацлав Гавел остается восточноевропейцем — даже, возможно, чересчур восточноевропейцем.
skin: article/incut(default)
data:
{
"_essence": "test",
"incutNum": 1,
"repl": "<1>:{{incut1()}}",
"type": "129466",
"uid": "_uid_891774_i_1"
}
Нынешний юбиляр — пример той самой «силы бессильных», которой он посвятил когда-то одно из своих эссе. Его слабости нередко служили признаком его внутренней силы, потому что только сильная личность не стремится скрывать свои слабости, а Гавел всегда был откровенен на этот счет. Попав на вершину власти и пробыв там немало лет, Гавел не разучился размышлять, анализировать и прислушиваться к иным мнениям — нечастые качества среди политиков, особенно сегодняшних. Можно сколько угодно ругать политическое «поколение несбывшихся надежд», которое разрушило прежний мир, не создав взамен чего-либо сопоставимого с ним по целостности.
Однако у тех, от кого ныне зависят судьбы стран и народов, перечисленных выше качеств, не говоря уже о пресловутом идеализме, увы, на порядок меньше.
Эра «королей-философов» позади. До поры до времени?
