Говоря о московской исламской общине, нельзя не задаться вопросом, а сколько вообще мусульман в столице. Вопрос сложный, потому что непонятно, кого считать мусульманином: только тех, кто активно практикует ислам, или всех представителей национальностей, традиционно исповедующих ислам. По переписи 2010 года, этнических мусульман в Москве, с учетом представителей народов Северного Кавказа, Средней Азии и Поволжья, было около 360 тысяч. Естественно, эти цифры не соответствуют действительности.
Татары уверены, что только представителей их народа в Москве около миллиона. Хотя по той же переписи 2010 года татар в столице насчитывалось всего 149 тысяч.
Причем, естественно, далеко не все эти 149 тысяч человек являются практикующими мусульманами. Так, по данным Дамира Хайретдинова, этнолога и ректора Московского исламского университета, только 10% московских татар активно исповедуют ислам.
Существует миф, который любят как шовинистическая пресса, так и почему-то религиозные мусульманские лидеры, — о том, что в Москве около двух миллионов мусульман. Но опять же совершенно непонятно, кто и как их считал и кто такой московский мусульманин: человек, который ходит в мечеть три раза в год, или человек, который ходит в мечеть каждую неделю по пятницам?
Сегодня ситуация радикально изменилась.
В 1990-е годы серьезное влияние на религиозную жизнь московских мусульман оказали приезжие с Кавказа, в 2000-е — выходцы из Средней Азии.
Татарская община Москвы испытала колоссальные трансформации именно потому, что столкнулась с новыми людьми, с которыми ни в традиционном ареале своего расселения, ни в Москве никогда не взаимодействовала. Подавляющее большинство московских татар — представители субэтнической группы мишарей. В основном это семьи, исторически связанные с Нижегородской, Ульяновской, Пензенской областями, Мордовией, а вовсе не с Татарстаном.
skin: article/incut(default)
data:
{
"_essence": "test",
"incutNum": 3,
"picsrc": "Женщины в мечети. Ураза-байрам, 1957 год. Фотограф Б. Колесников//Красногорский архив",
"repl": "<3>:{{incut3()}}",
"uid": "_uid_6245221_i_3"
}
К концу 80-х годов приток новых людей из этих областей прекратился, и татарская община стала воспроизводиться исключительно путем рождаемости. Рождаемость падала, ассимиляция нарастала, поэтому численность татарской общины стала сокращаться. Соответственно, стала сокращаться и зона влияния татарского языка.
В советские годы Московская соборная мечеть воспринималась не только как место исполнения молитвы, а как центр социального притяжения. Кстати, в советской Москве такими местами притяжения, публичного проявления своей религиозной идентичности, публичных разговоров на татарском языке были и мусульманские кладбища. Все это начало меняться в конце 80-х годов. И эти изменения «старые» мусульмане воспринимают довольно болезненно.
Сегодня все чаще проповедь (хутба) в мечетях идет на трех языках: основная часть — на русском, другие — на татарском и арабском. До середины 90-х годов проповедь была исключительно татарской. Сегодня имамы говорят, что им по-русски легче разговаривать с прихожанами, хотя до сих пор, при всей утрате численного превосходства татар в мусульманской общине Москвы, татары продолжают ею управлять. Почти вся инфраструктура и руководство московскими мечетями сосредоточены в татарских руках. Это позиция Духовного управления мусульман, что татары главенствуют в мечетях. Единственное исключение из правил — азербайджанская мечеть в Отрадном. Но это совсем отдельная жизнь. В целом мы говорим о четырех центральных московских мечетях.
Взаимоотношения между татарами и мигрантами — довольно сложные.
В интервью, которые мы брали в процессе исследования, имам исторической мечети на Большой Татарской улице Руфат Ахметжанов признал, что в отношении «старых» мусульман к «новым», безусловно, присутствует раздражение. «Потому что человек, который приходил в мечеть и находил здесь какие-то удобства, мог спокойно сесть в первый ряд еще лет десять тому назад, сейчас такой возможности, за редким исключением, не имеет», — сказал Ахметжанов.
Марат Арсланов, ректор Московского исламского колледжа, размышляет похоже: «Бытует выражение «каралар», что значит «темный». Это продиктовано тем, что татары — в основном местные жители, как и русские. Почему мигранты раздражают? Потому что их много, потому что они не всегда, может быть, уважительно относятся к культуре местных народов: они ее не знают либо не хотят знать. Даже от татарина слышал: мол, вот, на работу спешил, а тут они на пятничную молитву собрались, мешали проехать. Если это исходит от татарина, это либо человек, который ассимилировался и стал обычным обывателем, либо просто зависть, что у них есть возможность идти на молитву, а у тебя нет».
То есть московские татары — интегрированное, урбанизированное население — несмотря на свое вероисповедание, видит мигрантов глазами среднестатистического москвича. Не глазами мусульманина, а глазами человека, чья жизнь изменилась в связи с миграцией. Кто-то вынужден раньше приезжать в мечеть, кто-то не ездит уже в мечеть на машине, потому что невозможно припарковаться, кто-то вообще уходит из поля мечети, и ислам переходит в семейное пространство, каким оно было среди московских татар в советское время. Потому что в советское время, естественно, походы в мечеть не поощрялись.
skin: article/incut(default)
data:
{
"_essence": "test",
"incutNum": 4,
"picsrc": "Женский меджлис, 1976 год -- типичная картинка советского (точнее, татарского) ислама",
"repl": "<4>:{{incut4()}}",
"uid": "_uid_6245221_i_4"
}
Но помимо раздражения существует и подражание — оно в основном распространено среди молодых московских татар — тех, кто уже не помнит моноэтнического мусульманского пространства Москвы, для кого нет никакой разницы между различными народами.
Очень многие молодые мусульмане-татары, когда мы у них спрашивали, раздражают ли вас мигранты в мечети, даже возмущались: нет, все мусульмане — братья, нельзя так говорить. Речь, подчеркнем, идет именно о практикующих мусульманах. Для них тема равенства в исламском мире, ислама как наднационального явления, очень важна.
Харизматическое, маскулинное поведение выходцев из северокавказских республик также толкает молодых татар на изменение своего поведения, в том числе на религиозном поле. Раис Измайлов, председатель общины «Иман» Балашихинского района, говорит, что многие татары перенимают позу намаза, которая не свойственна ни Средней Азии, ни татарам, а характерна скорее для чеченцев, ингушей и выходцев из Дагестана: «Для молодого человека, который не мыслит категориями скромности, почтения, а мыслит категориями крутости, дагестанский, салафитский или чеченский вариант — более мужественный. Народ у них более мужественный. Они широко ноги расставляют и держат руки не на поясе, а на груди. Молодому человеку это больше импонирует. Идет неосознанное копирование».
Это стремление к интеллектуальному, назовем его так, исламу проявляется, например, в том, что учащимися большей части воскресных школ как Москвы, так и Подмосковья являются либо татары, либо русские неофиты. Туда приходят также и выходцы из Северного Кавказа и Средней Азии, но они приходят, посидят-посидят и уходят. А русские неофиты и татары оказываются более целеустремленными.
И еще один важный момент — фактор русского языка как социалекта московских мусульман. Поскольку татары становятся все более русскоязычными, имамы стремятся перейти на русский язык, и формируется своеобразный русский мусульманский язык. Очень интересный язык, абсолютно эклектичный, который берет что-то от переводов Корана на русский, что-то из библейских текстов — именно этот язык звучит сегодня в московских мечетях.
«Старые» татары-мусульмане его, конечно, не воспринимают. Для пожилых людей русский язык — это язык иной веры. То есть на русском языке удобно общаться в быту, на работе, но, говоря о каких-то сакральных вещах, его использовать нельзя.
Молодые относятся к этому совершенно спокойно.
И если в Московской соборной мечети, где значительную часть прихожан составляют пожилые татары, проповеди по-прежнему звучат на татарском языке, то в других московских мечетях переход к русскому социалекту идет интенсивными темпами.
Классический пример — мечеть на Поклонной горе, где имам-хатыб Шамиль Аляутдинов, этнический татарин, фактически является рупором русскоязычного ислама. Среди его прихожан в большинстве своем мигранты. Это и молодые татары, и русские неофиты. И в своих книгах-проповедях он формирует, внедряет именно этот русский язык ислама.
И в завершение немного относительно ухода татар из мечетей. Если в советское время домашние молитвенные собрания — меджлисы — воспринимались (по идеологическим, политическим соображениям) как единственная форма безопасного проявления своей публичной религиозности, то в новых условиях этот процесс — скорее уход от мигрантов. Не чувствуя себя комфортно в мечетях, «старые» татары все чаще собираются на домашние собрания, куда приглашают даже не имама, а некоего человека, который умеет читать Коран. А поскольку в исламе понятия духовенства нет, такой человек вполне может выполнять религиозные обряды.
Авторы: Дмитрий Опарин, этнолог, преподаватель кафедры этнологии исторического факультета МГУ им. М.В. Ломоносова, Марат Сафаров, историк, кандидат педагогических наук
Материал подготовлен по записи выступления авторов на конференции «Город разных культур», прошедшей в Институте «Стрелка». В подготовке доклада использовались промежуточные результаты этносоциологического исследования, которое проводилось среди татарского населения различных регионов России, включая Москву, Санкт-Петербург, Татарстан, Башкирию, Нижегородскую область и другие, по заказу Института истории имени Ш. Марджани Академии наук Республики Татарстан.
