За тем, что происходило в стране ровно 35 лет назад, я наблюдал не только через телевизионный экран, но и через окно нашей квартиры, а еще через разговоры взрослых и скупые их ответы на мои невнятные вопросы. Кстати, ответов я в полном объеме не получил до сих пор.
Согласно официальной историографии тех дней, в 7 утра 19 августа 1991 года началось выдвижение Таманской мотострелковой и Кантемировской танковой дивизий из расположений в центр Москвы. Танковые колонны входили в город по Можайскому, Волоколамскому и Ленинградскому шоссе. Около 10 утра техника заняла ключевые точки — вокруг Кремля, у гостиницы «Украина», на Ходынском поле и в районе Парка Горького.
Но я же помню: мне 6 лет, почти 7, в сентябре я должен пойти в школу, я стою у окна, подоконник высокий, поэтому я опираюсь на табуретку. Это окно — шестистворчатый эркер на третьем этаже дома 1913 года постройки по улице Каляевской. Дом 29, квартира 5 — окна трех из шести комнат выходят на проезжую часть. Огромная коммуналка, мы с родителями живем в комнате с эркером. Через этот эркер я дважды в год смотрю на демонстрации — 1 мая и 7 ноября. Каляевская улица теперь называется Долгоруковской, как до Революции. Она идет от Садового кольца до пересечения с Лесной. И вот по этой улице шла танковая колонна. Можно было бы списать это на аберрации детской памяти — ложные, выдуманные воспоминания. Но ребенком там был я один, а родители и соседи же были взрослыми. И все видели эти танки. Потом еще говорили, что они нам на улице асфальт попортили. Хотя он и до того был не безупречным.
Возможно, это была небольшая вспомогательная группа бронетехники, которая огибала Ленинградское шоссе и Тверскую, чтобы выйти к Садовому немного левее? А дальше куда? Не знаю, и никто не знает. Но танки на Каляевской были.
И по телевизору показали танки 19 августа. В народной памяти сохранился балет «Лебединое озеро», он поглотил всю программу передач, стал символом смуты и информационного голода. Но если всмотреться в прошлое внимательней, если поднять архивы, которые теперь доступны, то можно узнать, что балет «Лебединое озеро» стоял в программе передач, его должны были показать после программы время, в 21:40. Но фрагментарно балет стали показывать с самого утра, прерывая его чтением указа Геннадия Янаева, который взял на себя смелость «вступить в исполнение обязанностей Президента СССР», в связи с болезнью М.С. Горбачева.
Это означало создание Государственного комитета по чрезвычайному положению. Точнее, даже не создание, а передачу в руки этого комитета всей власти в стране. При этом сам комитет был задуман на совещании, где присутствовали и Горбачев, и Янаев, в конце марта 1991 года, и нужен он был, по официальной формулировке, «для защиты народных депутатов от террора со стороны демонстрантов». Демонстрации тогда действительно проходили часто, а вокруг гостиницы «Россия», где жили те самые народные депутаты, даже возник стихийный палаточный городок, с поселившимися в нем обездоленными просителями со всей страны. Вероятно, от их террора нужно было охранять народных представителей.
И вот уже в программе «Время» 19-го числа показали сюжет с баррикадами и с бронетехникой в центре города.
И получилось удивительно: Горбачев принимал участие в создании этого комитета, а когда комитет стал действовать, Горбачева от власти отстранили. Но и действия комитета успехом не увенчались — народ быстро признал их неконституционными, а Ельцин ловко переподчинил КГБ и МВД себе, войска из города вывели. Путч закончился. Вообще само слово «путч» совершило головокружительное восхождение, практически взлет от экзотического анахронизма до общеупотребимого слова года.
Но я же помню! Днем 20 августа домой пришел отец, он был очень взволнован. Мать спросила его: купил ли он хлеба? Или макарон? Или тушенки? Позднесоветские люди жили в постоянной тревоге относительно продовольствия, необходимо было постоянно что-то покупать, доставать и получать, отстояв очереди. Выходя из дома по любому поводу, вернуться нужно было с чем-то съедобным и желательно, чтобы это было продуктом длительного хранения. Хлеба отец не купил, зато он стал рассказывать, что видел танки на площади! На какой площади? Вот Кудринская площадь, которая тогда еще называлась площадью Восстания, от нас была недалеко. Мог он там видеть танки? Мог, конечно, тем более что они там точно были. Отец рассказывал, что «мужик с портфелем лег на асфальт, вроде давай, дави, не дам проехать. А танк ехал, люди руками в него упирались, обошлось».
И точно такие же кадры есть в хронике, которая стала хрестоматийной. Не мог же отец мой списать свои впечатления из телесюжета, не мог же он их выдумать? Нет, он это видел, а я запомнил его рассказ.
Хронику баррикад и танков сначала входящих в город, а потом выходящих из него, показали вечером 21 августа.
Главным моим вопросом — вопросом шестилетнего еще советского ребенка — был: «А что такое «путч»?». Слово звучало смешно и нелепо, но визуально было окружено танками, а позже траурной процессией, когда хоронили троих погибших при сопротивлении этому путчу — Усова, Комаря и Кричевского.
Ребенку хотелось смеяться при слове «путч», но взрослые вокруг давили из себя слезы гражданского пафоса, а потом были возвышенные речи о погибших за свободу. В чем эта свобода заключалась, я не понимал ни тогда, ни сейчас. И спросить не у кого, вопросы эти остались без ответов.
Сюжет с путчем — первое историческое событие, которое пришлось на мою жизнь и которое запомнилось. Не знаю: запомнилось ли оно мне точно? Возможно, я ошибаюсь в деталях, достроенных детским воображением, это не так важно, потому что событие-то изучено и зафиксировано хорошо. Значит, мои воспоминания вполне могут оставаться просто детским впечатлениями. Но я точно помню, что по нашей улице шли танки, точно знаю, что отец видел мужика, легшего под танк, и почти уверен, что все закончилось хорошо. Но не потому что победило какое-то абстрактное добро, а потому что, как мы теперь видим, у истории не бывает развилок, и все происходит единственно возможным образом.
Автор выражает личное мнение, которое может не совпадать с позицией редакции.
