Сегодня, 3 сентября, Сергею Довлатову исполнилось бы 85 лет. Ко дню рождения знаменитого писателя предлагаю вспомнить о трех знаковых местах в России, которые были тесно связаны с прозаиком и упоминаются в трех его культовых произведениях.
Первое место — Уфа. Двор Довлатова. Улица Гоголя, 56. Книга «Ремесло».
Редкое упоминание Уфы в книгах Довлатова — в самом начале повести «Ремесло». 1941 год, родителей эвакуируют из прифронтового Ленинграда, мать оказывается в Уфе, и именно здесь на углу Гоголя и Коммунистической, тогда Сталина, родился будущий писатель.
«Я родился в эвакуации, четвертого октября. Прошло три недели. Мать шла с коляской по бульвару. И тут ее остановил незнакомый человек. Мать говорила, что его лицо было некрасивым и грустным. А главное — совсем простым, как у деревенского мужика. Я думаю, оно было еще и значительным. Недаром мама помнила его всю жизнь».
По версии Довлатова, этим незнакомцем был Андрей Платонов, который недолго находился в Уфе в эвакуации. У него украли чемодан с рукописями, он бродил по городу, и тогда состоялась передача лиры, так же как до этого приехавший в царскосельский лицей старик Державин передал лиру Пушкину.
История, скорее всего, выдуманная. Ну, то есть Довлатов сам в этом признается в книге, потому что никаких доказательств этому нет, более того, даже в приведенной цитате есть выдумка, потому что родился Довлатов не 4 октября, а 3 сентября. Но история красивая. Уфа в биографии Довлатова — просто место рождения в биографической справке, но уфимские художники с этим не согласились и создали отличный «Двор Довлатова». Стены здесь расписаны муралами, повторяющими иллюстрации Александра Флоренского к классическому трехтомнику Довлатова, рядом висят цитаты из книг; есть телефонная будка со списком телефонов (несуществующих) друзей и современников Довлатова. В этом дворике хорошо сидеть и перечитывать «Ремесло».
Если Державин передал юному Пушкину лиру первого поэта империи, то виртуальный Платонов передал Довлатову не только талант, но и проблемы с цензурой и властями.
В первой части, «Невидимой книге», он рассказывает свою творческую биографию в Советском Союзе. Вернее, историю своих бесконечных неудач: тут не напечатали, там не напечатали, сюда не взяли на работу, здесь со всеми поссорился. Денег нет. Довлатов сочиняет совершенно позорный конъюнктурный рассказ, который устраивает всех, он приносит хорошие деньги, и это еще позорнее и обиднее, потому что рассказ ужасен. О своих злоключениях Довлатов рассказывает с максимальной искренностью и своим фирменным юмором.
«Строжайшая установка на гениальность мешала овладению ремеслом, выбивала из будничной житейской колеи. Можно быть рядовым инженером. Рядовых изгоев не существует. Сама их чужеродность — залог величия».
Довлатовский герой — бесконечно обаятельный бесконечный неудачник. Дальше, по сути, изгнание из СССР и вторая часть, «Невидимая газета», столь же иронично описанные попытки советских интеллигентов издавать русскоязычную газету в Америке. Снова неудачи, безумно смешно описанные склоки единомышленников и конфликты с начальством. Вот только, видимо, здесь все выдумка, как и день рождения, вернее, выдумка частичная. Потому что ближе к концу жизни Довлатов, пусть и поздно, пусть и несоизмеримо с одной стороны ожиданиям, а с другой стороны посмертной славе, но все-таки стал успешным писателем. И его переводили на английский, он выходил в ведущих американских журналах. Но образ непризнанного гения все равно важнее.
Второе место — Псковская область, деревня Березино. Книга — «Заповедник».
«— Что вам угодно?
— Мне угодно, — говорю, — чтобы все были доброжелательны, скромны и любезны.
Официант, пресыщенный разнообразием жизни, молчал.
— Мне угодно сто граммов водки, пиво и два бутерброда».
С этого диалога начинается один из самых смешных и самых трагичных романов Довлатова — «Заповедник». Лишившийся работы, разругавшийся с женой, запутавшийся в личной (да и общественной жизни) герой отправляется из Ленинграда в Псковскую область в Пушкинские горы, работать экскурсоводом в музей-заповедник Пушкина «Михайловское».
При приеме на работу его спросят: «За что вы любите Пушкина?» Довлатов, вернее, его лирический герой, ответит: «— Давайте прекратим этот идиотский экзамен. Я окончил среднюю школу. Потом — университет. (Тут я немного преувеличил. Меня выгнали с третьего курса.) Кое-что прочел. В общем, разбираюсь... Да и претендую всего лишь на роль экскурсовода...». Потом скажет, что Пушкин — это наш Ренессанс и еще много чего с филологической точки зрения спорного, потом сорвется и заорет, что «любить публично — это скотство», и добавит, что Ренессанс — это лошадь дон Кихота. И все равно будет принят на работу, снимет комнату в избе у местного алкаша неподалеку от усадьбы, будет водить экскурсии по пушкинским местам, перепутает как-то раз стихи Пушкина и Есенина, уйдет в запой, поймет многое про себя и про свои отношения с жизнью.
Так вот, та изба, где жил Довлатов, сохранилась. Ее выкупили, переделали в музей. Пешком по живописным псковским далям от собственно Михайловского до дома-музея Сергея Довлатова. У экскурсоводов-пушкиноведов дорогу лучше не спрашивать, у них корпоративная нелюбовь к высмеявшему их нравы писателю. Можно сравнить. Изба выглядит ровно как в романе: «Дом Михал Иваныча производил страшное впечатление. На фоне облаков чернела покосившаяся антенна. Крыша местами провалилась, оголив неровные темные балки. Стены были небрежно обиты фанерой. Треснувшие стекла — заклеены газетной бумагой. Из бесчисленных щелей торчала грязная пакля». Что изменилось? Во времена Довлатова «колья покосившихся изгородей были увенчаны глиняными сосудами». Сейчас вместо них пластиковые бутылки.
Здесь, глядя на избу, можно перечитать «Заповедник». Или повторить мистический опыт автора этого текста: я, глядя на избу-музей представил, как однажды, запутавшись в личной и общественной жизни, приеду в Довлатовские горы работать экскурсоводом, а когда меня будут брать на работу, то в ответ на вопрос: «За что вы любите Довлатова?» — начну что-то лепетать про Сергея Донатовича как про наш поздний Ренессанс, потом сорвусь, заору, что «любить публично — это скотство», потом буду плакать и извиняться.
Третье место — Петербург. Памятник Довлатову. Улица Рубинштейна, 23. Книга «Чемодан».
Ленинград — главный город в жизни Сергея Довлатова, здесь он прожил большую часть своей жизни, отсюда он уехал в эмиграцию в Нью-Йорк, окололитературный мир Ленинграда он воспел и осмеял в своих книгах, он был безусловным здешним гением места.
«Чемодан» — повесть в рассказах, в которой он прощается с городом. Тем, кто отправлялся в эмиграцию, можно было взять с собой вещей лишь три чемодана; Довлатов обошелся одним, упаковав туда всю свою жизнь. И вот он рассказывает про нее в 10 вещах — дефицитные финские носки, оставшиеся от короткого периода торговли контрабандными товарам; ботинки, утащенные у высокопоставленного чиновника; перчатки, в которых Довлатов играл Петра Первого в какой-то безумной кинопостановке. С каждой вещью связана безумная история.
Чем интересен «Чемодан», ну помимо традиционного довлатовского остроумия и абсурда? Нам тут, по сути, предъявляют распаковку, популярный блогерский жанр. Задолго до интернета, до блогов, до фоточек в соцсетях, до микро и мультиинфлюенсеров, Довлатов создал формат и язык.
Удивительная история — каждое следующее поколение, открывающее для себя Довлатова, обычно грустно говорит: ну вот да, мы смеемся и грустим с Довлатовым, но мы последние, кто будут его читать. И потом приходит следующее поколение, которому Довлатов и его книги снова отзываются и снова его читают.
Наверное, тут секрет в том, что Довлатов предсказал язык и формат нашей эпохи. Его тексты относительно короткие, не романы, а повести. Но и сами повести почти все время распадаются на небольшие заметки, анекдоты, не в вульгарном современном значении, а скорее в старомодном, то есть байки, смешные истории. Довлатов угадал клиповое мышление в эпоху, когда еще не было клипов. В «Чемодане» он предугадал и культ визуального.
Автор выражает личное мнение, которое может не совпадать с позицией редакции.