Недавно моя подруга пошла покупать кроссовки 14-летнему ребенку и с удивлением обнаружила, что большинство подходящих моделей — на липучках. На вопрос про нормальные шнурки продавец только пожал плечами: подростки все чаще не умеют их завязывать.
Мы посмеялись, а потом обе грустно замолчали. Я вспомнила, как недавно учителя начальной школы обсуждали первоклассников, которые не умеют самостоятельно переодеваться, застегивать пуговицы, собирать вещи, завязывать шнурки, а иногда даже справляться без взрослого с походом в туалет.
Впрочем, чего уж началка — я и в средней школе видела родителей, которые вполне бодрым детям 12-13 лет завязывают обувь, несут за ними рюкзаки и вообще обслуживают их как особенно ценных гостей.
Конечно, хотелось включить бурчащую женщину средних лет: «Вот мы в их возрасте!..» Но не получится, потому что я еще и та самая мать.
В пятом классе я ездила в школу на трамвае. Без мобильного телефона, геолокации и родительского чата. Села, доехала, пришла домой — человечество выжило. А теперь у меня есть собственный ребенок, и повторить тот педагогический эксперимент почему-то гораздо страшнее. Кажется, в этом противоречии и спрятан ключ к пониманию этой истории.
Мы хотим, чтобы дети были самостоятельными, просто желательно в безопасном помещении, под видеонаблюдением и при нашем участии.
Причем это не только российская родительская невротизация. Британский опрос почти двух тысяч семей показал: нынешних детей начинают отпускать играть без взрослых в среднем в 10,8 года, тогда как их родителей в детстве отпускали примерно в 9,7. А 56% родителей признались, что дают ребенку такую свободу позже, чем когда-то получили ее сами.
Почему мы стали такими? Ведь 1990-е, в которых росла значительная часть нынешних родителей, трудно назвать стерильно безопасными. Но дети часами гуляли во дворах, ездили в школу, ходили в магазины и как-то возвращались домой без электронного браслета на ноге.
Возможно, наши родители вовсе не были спокойнее нас. Просто у них не существовало технической возможности тревожиться о ребенке в режиме реального времени. Нельзя было открыть карту и увидеть, что чадо уже семь минут стоит не у школы, а за соседним домом. Ребенок уходил гулять — и некоторое время его действительно не было в информационном поле семьи.
Теперь же любая страшная история с ребенком, случившаяся за тысячу километров, через несколько минут оказывается у нас в телефоне. Мы знаем о таких случаях гораздо больше, чем могли знать наши родители. Не потому, что они непременно стали происходить чаще, а потому, что теперь мы обо всем узнаём.
Современная гиперопека во многом похожа на отголосок нашей взрослой тревожной травмы. Мы хотим контролировать мир, который постоянно сообщает нам, насколько плохо он поддается контролю. А самый доступный объект контроля — это, конечно, собственный ребенок.
Причем, опекая ребенка, мы часто успокаиваем не его, а себя. Мне спокойнее самой проводить, написать учителю, проверить портфель, знать геолокацию. Тревога снижается — и мозг запоминает рецепт: тревожно? Контролируй сильнее.
Так возникает чертов замкнутый круг. Чем больше тревожимся мы, тем меньше свободы получает ребенок. Чем меньше свободы, тем меньше случаев, когда он может доказать и себе, и нам: «Я справился». И чем реже мы это видим, тем страшнее отпустить его снова.
Но самостоятельность ведь не включается автоматически в 18. Она складывается из сотен маленьких тренировок: сам застегнул куртку, попросил продавца помочь, собрал портфель и однажды забыл тетрадь. Сам дошел до друга, может быть, столкнулся с небольшой проблемой — и обнаружил, что умеет ее решать.
А теперь посчитайте, сколько таких тренировок мы отнимаем просто потому, что нам быстрее и спокойнее. Я, вечно спешащая и опаздывающая, со своим первым сыном многое делала за него. Быстрее зашнурую, соберу, найду вещь, напишу учителю. В моменте всем было легче. Но вот через несколько лет, когда потребовалось, чтобы ребенок начал что-то делать сам, стало неимоверно тяжело.
Исследователи обнаружили устойчивую связь чрезмерной родительской опеки с тревожностью и депрессивными симптомами у подростков и молодых взрослых. Это не значит, что гиперопека автоматически вызывает расстройство. Но предполагаемый механизм понятен: когда взрослый вмешивается раньше, чем ребенок успевает справиться сам, у того остается меньше возможностей почувствовать собственную компетентность.
Согласитесь, ситуация выглядит куда серьезнее неумения завязывать шнурки. Сам по себе этот навык вообще не фундамент цивилизации: если человек всю жизнь носит обувь на липучках, человечество как-нибудь переживет. Проблема начинается, когда при любой бытовой сложности первой мыслью ребенка становится: «Где взрослый, который сейчас это решит?»
И дело здесь не в ленивых современных детях. Это мы сами годами объясняли им собственными действиями: мир опасен и сложен, ты пока не справишься, дай сюда — мама сделает. Конечно, делаем мы это из любви. Хотим уберечь чадо от расстройства, опоздания, потерянной сменки, двойки, злого продавца, опасной дороги — словом, от жизни, в которой не все получается с первого раза. А потом ребенок вырастает, и мы удивляемся: почему он боится принимать решения? Почему не может приготовить себе завтрак или собрать портфель?
Наверное, между советским «ключ на шее, обед разогреешь сам» и сопровождением здорового подростка до раздевалки существует-таки пространство нормального родительства.
Но попасть туда не выйдет, пока мы не дадим ребенку права на собственные ошибки.
Нам нужно набраться терпения: подождать, пока он сам застегнет молнию, и спокойно посидеть дома вместо того, чтобы нестись в школу с забытой тетрадью. Все это я говорю себе ежедневно, ежедневно твержу себе: задача родителя, видимо, не в том, чтобы сделать дорогу ребенка совершенно ровной, а в том, чтобы постепенно научить его ходить по неровной.
Иначе однажды выяснится, что мы очень хорошо защитили детей от всех жизненных шнурков — только вот завязывать-то их все равно придется.
Автор выражает личное мнение, которое может не совпадать с позицией редакции.