Запрос на сложность
Реакция на статью The Economist об Андрее Мельниченко стала постановкой вопроса: кто в современном мире и современной России может претендовать на способность «собирать сложность»? В ситуации, когда права на ошибку почти не осталось.
Сам объем разговора необычен: почти 60 часов интервью и вынесенный на обложку герой — крайне редкий случай для российского промышленника. Редакция объяснила это тем, что Мельниченко – прагматик, и его слова могут что-то значить в стране, где войны, пошедшие не по плану, иногда оборачиваются требованием перемен.
Мельниченко относят к категории физматов (не путать с завлабами) на командных высотах. В его выступлениях постоянно подчеркивается: цифра важнее состояния, логика важнее статуса, работающая система важнее красивой декларации. Сам он объясняет это через квантовую физику: «В квантовом мире нет ничего определенного — все лишь вероятно. Реальность текуча. Если что-то опровергает твой взгляд на жизнь — это не трагедия, это возможность». И предлагает перенести такой метод на все, от валютных рынков и промышленной консолидации до геополитики и борьбы за сохранение климата.
Бизнесмен неоднократно подчеркивал, что родился без золотой ложки во рту: Гомель, семья советской интеллигенции, отец-физик, мать — преподаватель русского языка и литературы, Чернобыль, физмат МГУ, квантовая статистика. И затем масштабная промышленная система: удобрения, уголь, энергетика, логистика, экспортные цепочки, города, регионы, десятки тысяч людей.
EuroChem стал одним из ведущих мировых производителей удобрений для 350 млн человек в более чем 100 странах, СУЭК — крупнейший в России производитель и поставщик угля, значимый работодатель и социальный инвестор в 7 регионах. Фонд Мельниченко работает в 46 населенных пунктах 18 регионов. У носителя такой биографии естественным образом появляется представление о себе как о человеке, способном создавать порядок там, где другие видели хаос.
Иллюзия нейтральности
Исторически крупные промышленники в России предпочитали (и предпочитают) сохранять дистанцию от политики. Долгие годы им казалось единственно разумным строить бизнес в России, капитал – в Швейцарии, обеспечивать собственную безопасность в Европе, семью – в комфортной юрисдикции, а будущее – подальше от политики или над ней.
Такой выбор выглядел оптимальным в мире, где глобальная интеграция представлялась необратимой. Наука работала по международным стандартам, права защищались в западных судах, технологии приходили из лучших источников. Мельниченко сам формулировал это так: «Санкции были написаны одними, в интересах одних, и могут быть пересмотрены для других политическим решением».
В начале 20-х нейтральность глобального мира вскоре оказалась под сомнением, а аполитичность инфраструктуры глобализации – преувеличенной. Показателен кейс итальянской Tecnimont, строившей для EuroChem завод под Санкт-Петербургом. Стройка задерживалась и обходилась дороже, чем предполагалось.
Когда началась война, подрядчик остановил поставку оборудования и потребовал пересмотра условий на сотни миллионов долларов. Санкции против жены Мельниченко дали Tecnimont юридическое основание разорвать контракт — без выплаты превышавших 1 млрд долл. штрафов. «Есть бенефициары мира, есть бенефициары войны», отреагировал тогда Мельниченко.
Взгляд промышленника
Какой образ мыслей можно реконструировать из его эссе? Чиновник чаще видит вертикаль. Человек с силовым бэкграундом – риски. Политтехнолог – настроение. Финансист — баланс. Крупный промышленник - поток. Он оценивает, как изменение логистики влияет на цену товара, как энергетика связана с удобрениями, удобрения — с продовольствием, продовольствие — с геополитикой.
В эссе для The Economist, Мельниченко описывает четыре сценария для России, все из которых он считает плохими. Страна на периферии Запада — это Версаль, отложенный реванш. Страна в орбите Китая — это смена адреса зависимости, а не ее устранение. Распад с борьбой за ядерный арсенал — катастрофа, цену за которую (как хочется надеяться) никто не готов платить. Россия-крепость в режиме постоянной осады — это Северная Корея, где конфликт со всем миром превращается из события в способ организации государства в ущерб технологиям, науке и капиталу.
Единственной альтернативой таким сценариям Мельниченко называет «суверенную Россию». Принимающей решения самостоятельно – но без подчеркнутой непредсказуемости для внешнего мира и автоголов в ворота благополучия собственных граждан.
В представлении Мельниченко это скорее инженерная постановка вопроса: «Выбор для внешних игроков — не между дружественной Россией и враждебной. Это выбор между Россией, чье поведение предсказуемо, и Россией, чья траектория неизвестна. В складывающемся мире предсказуемость важнее симпатии».
Это звучит с особой остротой в момент, когда масштаб проблем трудно решить одним ярким решением. Которое позволило бы одновременно сохранить масштабные военные расходы и не разрушить экономику. Выдерживать санкции без потери технологического горизонта. Поворачиваться на Восток без риска стать сырьевым придатком. Удерживать талант через конкурентоспособное качество жизни.
В понимании Мельниченко сильное государство не делает все само, а умеет различать, где нужен приказ, где нужен расчет, где нужен инженер, где нужен человек, способный увидеть всю цепочку целиком. Такой заявкой отчасти уже стал Фонд Мельниченко с проектами поддержки одаренных детей в точных науках, открытием образовательных центров, проведением олимпиад и инженерных конкурсов в регионах и на международном уровне – от Шэньчженя до Бразилии. Рассчитывая, что развитие точных наук может стать новой инженерной силой страны. Особенно в тех промышленных городах и отдаленных уголках, где таланты рождаются, но редко получают шанс.
Мельниченко довольно неожиданно предъявляет притязания на то, чтобы стать фронтменом слоя промышленников, имеющих опыт работы в условиях высокой неопределенности, глобального мышления, строительства сложных систем и теперь применяющих (порой вынужденно) свой опыт дома. В расчете (можно спорить, точном или ошибочном) на то, что история редко нуждается в простых и удобных людях.
Главную идею эссе Мельниченко тоже сформулировал языком физика: «It is only the appearance of an observer that brings sense to the world». Ее смысл в том, что в квантовой механике само наблюдение меняет природу системы.
Поэтому история с публикацией The Economist, вероятно, важна не столько реакцией зарубежной аудитории, сколько тем вопросом, который она ставит внутри России. Рядом с государством много лет существовал слой людей, не претендовавших на участие в большинстве политических решений, создававших материальную мощь экономики. И теперь возникает вопрос о том, имеет ли он потребность и возможность не только на управление активами, но и на рефлексию о сценариях будущего страны. В ситуации, когда другие поглощены размышлениями о прошло или сосредоточены на настоящем.
Автор: политолог, регионовед, президент фонда «Петербургская политика» Михаил Виноградов.
Автор выражает личное мнение, которое может не совпадать с позицией редакции.
