Александр Щипин в №№ 8–9 за 2001 год журнала Fakel напечатал слово «постпорнография». Это слово находит только «Яндекс», а «Гугл» — нет, причем «Яндекс» находит его единственным образом — именно в этой статье. То есть вроде бы получается, что идея не была воспринята, слово потерялось. Но нет, вот контекст:
«Ларс фон Триер... придумал постпорнографию... За ним последовали и остальные режиссеры. «Идиоты», «Трахни меня», «Романс Х» или... «Пианистка», на первый взгляд, действительно снабжают нас порносценами. Но настоящего порно в них нет. Половой акт показывается либо холодно-отстраненно, либо вообще как нечто неприятное, что убивает саму идею порнографии — доставлять удовольствие. Движение эрегированного пениса в вагине — это не порнография, это медицина. Хороший хореограф может в точности скопировать ритуальный танец шамана, но никогда не вызовет дождя».
Тезисы по части медицины, удовольствия как идеи порнографии и про неприятное — малоубедительны, но сам термин правильный. А его единственное упоминание свидетельствует именно о том, что факт определен, все так и есть, о чем тут еще перетирать — проехали.
Шаман, конечно, тоже избыточен: не в Африке живем. Но все стало спокойнее: совокупляются себе люди, и никакого специального просветления у наблюдателя это не вызывает. В чем и состоит point постпорнографии.
Но время говорить и о постполитике. Тут пригодится и шаман, который никак не вызовет дождь, а ситуация схожа: приставка «пост» клеится к данной отрасли жизни по всей ее ширине.
Но что означает, что нечто стало постнечто? Зачем к обычной области прикручивать приставку «пост»? Она полагается лишь тогда, если на эту отрасль отчего-то уповали и поэтому рассматривали ее в укрупненном масштабе. Вот как карта центра Москвы в сравнении с прочими округами: скажем, окрестности университета тоже не самое паршивое место на свете, но картографы его увеличивать не станут. А как наступил «пост», так масштабная сетка в этой части жизни перестает быть подробной.
Конечно, это проблема не самой отрасли. Она осталась, слово осталось, но в этот ее ящичек уже не засовываются неартикулируемые ожидания человека, ее поглаживавшего с преувеличенным чувством. Она уже не предполагает дополнительных, не существующих, в общем, смыслов.
Так что политика — точнее, власть — перестала быть таким ящиком. «Видишь то, что искал, а не новые дивные дивы», — писал Бродский — вполне по поводу постпорнографии. И, значит, продолжая цитату: «тут конец перспективы», — это уже о постполитике. Как-то у него эти слова гармонично сосуществовали.
Но вот пропадает ли ажиотажный интерес разглядывающего оттого, что лично ему наскучило, или же есть некая субстанция, которая ранее понуждала его смотреть на данную часть жизни через увеличительное стекло, а потом перестала?
Похоже, что такая субстанция есть: коль скоро наблюдается согласие в частных мнениях разных лиц (они явно не договорились, нет такой физической возможности) — согласие возникает не из чтения газет. Есть, значит, какая-то штука, которая координирует тех, кто имеет к ней отношение. А иначе — ну вот как это всем вдруг одновременно надоело?
Но как быть лицам, к этой штуке не имеющим ни отношения, ни доступа? Им же надо как-то понимать, что происходит, а то все наперекосяк. Но как лица, не имеющие к этому отношения, могут понять, что есть нечто, что весьма следует брать в расчет?
Но ведь это не их проблема. Когда что-то вдруг становится «пост», то это проблема того, кто про это понимает.
А вот факт обнаружения того, что кто-то не врубается, не столько развлекает, сколько делает неприятно: врубающиеся же не могли себе представить, что данной субстанцией кто-то может быть обделен. И осознать, что все на свете глупее, чем предполагалось, грустно. Судя по всему, именно этот шок и переживался последние лет пять: никак поверить не могли. Ну а теперь все будет хорошо, потому что ясность.
