В наступающем году маячит один юбилей, от которого трудно будет увернуться, – 150-летие Третьяковской галереи. Похоже, празднование коснется каждого: поговаривают о десятках троллейбусов со спецоформлением, о внедрении художественного репертуара в метро, о международном фестивале видеоарта и разного рода сюрпризах. Экспансия в городское пространство вполне вероятна, хотя на протяжении года уходящего от руководства ГТГ регулярно доносились глухие стенания. Бюджет праздника сколачивался со скрипом. Об окончательном размахе можно будет говорить ближе к маю, когда грядет кульминация. Что касается программы юбилейных выставок внутри музея, она вроде бы сверстана и меняться не должна. Ожидаются гастроли парижского музея д’Орсэ с шедеврами импрессионистов, развернутое поздравление от лучших отечественных музеев, ретроспективы знаменитого англо-американца Джеймса Уистлера и куда более у нас популярного руссо-итальянца Александра Иванова – автора «Явления Христа народу».
Впрочем, некоторые выставки под грифом 150-летия идут уже сейчас. Одна из них, только что открывшаяся в Лаврушинском переулке, имеет к основателю музея непосредственное отношение. «Рисунок и акварель в собрании П.М. Третьякова» – это прямое обращение и к обстоятельствам, при которых складывалось собрание галереи, и к личности собирателя. Всем вроде бы известно, что Павел Михайлович коллекционировал живопись, но он же был едва ли не первым в России целеустремленным приобретателем графики. А графика, между прочим, – не только «кухня» и «лаборатория», это самостоятельный вид творчества. Иногда более значительный, чем многометровые картины и многопудовые изваяния.
Те вещи, которые сосредоточились сейчас на выставке, отражают персональный вкус Третьякова. Задача не столь уж очевидная, как можно подумать: после смерти мецената собрание выросло многократно, и без консультаций специалистов вы вряд ли разберетесь, что откуда возникло. Спросите: какая разница? Если относиться к музею просто как к комплекту экспонатов, почему-то развешанных по стенам и откомментированных в манере «этим полотном художник пытался передать свою любовь к русской природе», то – да, действительно никакой. А если видеть за рутинным музейным укладом живую инициативу и личные пристрастия основателя, то разница существенная.
На что устроители выставки и намекают недвусмысленно.
Экспозиция начинается не с рисунков, а с фотографий: еще при жизни владельца приглашенный Карл Фишер произвел съемку интерьеров галереи. Любопытно обнаружить, что работы висели в залах таким образом, который сегодня тянет назвать недопустимым: шпалерно, в несколько рядов и встык, с возрастающим к потолку наклоном. А все оттого, что Павел Михайлович собирал искусство не по расчету, а по любви и не мог смириться с тем, что какие-то приобретения на стенах не помещаются. В результате даже свежеотстроенный «дом в Толмачах» набивался под завязку. После передачи своей коллекции городу Третьяков все равно не мог уняться, добавляя и добавляя новые экспонаты.
Графику он вообще приобретал десятками листов, хотя и утверждал со скромностью, будто у него нет систематического собрания на сей предмет, а имеются лишь отдельные вещи.
Для выставки выбраны две с половиной сотни «отдельных вещей» – собственно, самые им любимые. Жанровые сепии Павла Федотова («Магазин», «Офицерская передняя», «Кончина Фидельки»), акварельные «обманки» Федора Толстого, эскизы и орнаменты Виктора Васнецова – того самого, который проектировал здание в Лаврушинском переулке. Разумеется, в изобилии представлены передвижники – Крамской, Ярошенко, Перов. От последнего собирателю достался карандашный вариант знаменитого «Чаепития в Мытищах», и это не единственный здесь случай, когда хрестоматийные полотна возникают в виде графических эскизов, повторов, интерпретаций. Извольте видеть: «Медный змий» Федора Бруни (который в живописном исполнении считается самым крупноформатным произведением Русского музея), «Последний день Помпеи» Карла Брюллова (тоже полотно не из мелких), наконец, то самое «Явление Христа народу» (не вам рассказывать о габаритах). Здесь же они относительно небольшие, с любопытными отклонениями от привычных композиций и с поправками на другие технологии производства.
Есть и портреты знаменитостей – Гоголя, Глинки, Жуковского, Тургенева, Менделеева. Это была еще одна страсть Третьякова: собрать портретную галерею русских творцов и мыслителей. Не обходится дело, конечно же, без пейзажей – Шишкин, Левитан, Айвазовский, Боголюбов. Этнографическая любознательность обозначена среднеазиатскими рисунками Василия Верещагина. Прихвачен и поздний интерес собирателя к новым тенденциям в русском искусстве: им были замечены Врубель, Сомов, Серов, Бенуа… Словом, нельзя не подивиться влюбленности в самые разные проявления художественной культуры. Как-то не подходят к Третьякову обывательские сетования-обвинения: «Ну, конечно, при его-то деньгах почему бы не заняться коллекционированием…»
Судя по всему, с определенного момента он перестал считать потраченные на искусство деньги своими.
И собственный вкус сознательно расширял до границ, в которые вписывалось все более или менее значительное. В чем он точно не виноват, так это в нынешнем туристическом полуравнодушии, когда зритель реагирует лишь на растиражированные образы. Признаться, есть некоторое сомнение в том, что грядущие юбилейные мероприятия эти стереотипы сломают. Может быть, наоборот, укрепят. Зато повысится так называемое внимание общества – глядишь, выйдет из этого какая-нибудь реальная польза.
«Рисунок и акварель в собрании П.М. Третьякова». В залах графики Третьяковской галереи (Лаврушинский пер., 10) до начала апреля.
