В небольшом петербургском издательстве вышла в свет последняя большая книга XX века, о которой давно говорили по-русски, но все забывали перевести. «Ориентализм. Западные концепции Востока» Эдварда Саида — значимая лакуна в переводческом списке 1990-х. В те либерально-западнические времена были другие приоритеты. Не принято плевать в руку дающего.
Книга, жестко критикующая западный империализм и выдуманный его идеологами «Восток», весьма эксцентрично смотрелась бы в заявке на грант от института «Открытое общество» (признан в РФ нежелательной организацией).
Теперь все изменилось. Конечно, у России есть свой «Восток», в неприязни к которому она вполне может потягаться с имперской Европой и ее потомками в США. Но главное в книге Саида — не постановка проблемы и не ряд более или менее доказательных примеров, но обличительный тон в адрес западной цивилизации.
В своих исходных посылках Саид близок европейскому марксизму, считая своей задачей разоблачение «независимых» интеллектуальных конструкций. Детальный, обращенный к специалистам анализ научного и художественного «востоковедения» занимает примерно две трети внушительного объема книги, но автору он нужен лишь затем, чтобы показать, насколько чувство превосходства над предметом изучения определяет характер самого изучения.
Отношение Запада к Востоку всегда определялось интересами господства и перераспределения благ, сколько культурная элита ни старалась бы поставить себя выше политических убеждений, в пределе — выше включенности в общество. За сравнительной грамматикой и, тем более, исторической хроникой или «колониальным» романом стоит определенная идеология, а не «чисто исследовательские» интересы, если таковые вообще возможны.
Знание о Востоке с необходимостью ограничивается набором представлений. «В итоге Восток выступает не безграничным полем за пределами знакомого европейцам мира, но скорее замкнутым пространством, театральной сценой, дополнением к Европе». Этой сценой (Orient) и ограничивается Восток в целом (East), что становится причиной тенденциозных обобщений, а чаще всего — прямого унижения того Другого, чьи свойства Европа приписывает Востоку. Вот, собственно, и все.
Сейчас — тем более сейчас — это кажется элементарным мыслительным ходом. Между тем именно Саид посеял в умах американских интеллектуалов конца 1970-х годов подхваченную у Фуко концепцию знания как власти. Поставленная на тот самый университетский конвейер, что так отличает Америку от раздробленной, несмотря на провозглашенное единство, Европы, эта концепция ускорила формирование нынешних стандартов мультикультурализма и политкорректности. Уже успевших, впрочем, сильно пошатнуться.
Саид — палестинец из хорошей семьи, выросший в Каире, учившийся в английском колледже и закончивший Гарвард — утверждал, что различие не является обязательным фактором вражды. В этом и состояла его принципиальная новация, которую сейчас шлифует любой психолог на тренингах для офисных служащих.
Как разнообразно одаренный мыслитель, Саид не был свободен от противоречий. Он защитился по Джозефу Конраду, чей эмигрантский опыт помог ему в осмыслении своего. Шестидневная война в июне 1967 года превратила его в «беженца» — это самоощущение не смогла изменить даже благополучная карьера американского профессора. Полжизни он писал о музыке в журнал The Nation и был политическим обозревателем десятка американских изданий. Ответом на частые обвинения в антисемитизме являлась его многолетняя дружба с Наумом Хомским — великим лингвистом, жестким критиком американского империализма и просто очень остроумным евреем.
Нетрудно вообразить, какие эмоции вызывала у Саида констатация его «горячности», но то, что он безвозвратно увлекся своей идеей разоблачения Запада, было очевидно.
Еще до выхода трактата «Ориентализм» он был избран в президиум Палестинского национального совета, а в 1991 году вышел из него в знак протеста против принятого в Осло плана мирного урегулирования конфликта. Последние 10 лет жизни неизлечимо больной Саид выпускал публицистические книжки, где призывал создать единое государство от Египта до Ливана, писал злобные отповеди журналистам, выяснявшим, кому в действительности принадлежал дом в Иерусалиме, где прошло его раннее детство, ездил в Южный Ливан, где позировал перед камерой, собираясь «чисто символически» бросить камень в сторону израильской границы.
Этот скандал, обошедший все издания мира с едким заголовком «Representation of the Intellectual», только прибавил Саиду популярности. Арабы-интеллектуалы называли его «личностью эпохи Возрождения», а поборники консервативных западных ценностей считали без пяти минут союзником Усамы бен Ладена.
Последней прижизненной публикацией Саида стала книга «Размышления об изгнании» с портретом Данте на обложке. В том же 2003 году Саид умер в молодом для американца возрасте 68 лет, не дождавшись завершения полемики вокруг нового подтверждения его правоты — иракской кампании США, с которой Джордж Буш-младший ворвался в тысячелетнюю историю человеческой глупости.
Европейское образование позволило Саиду — арабу в изгнании — рассказать Западу на его языке о себе и себе подобных. То, что его печальные прогнозы насчет ситуации на Ближнем Востоке в последнее время все чаще сбываются, говорит не столько о его правоте, сколько об умении видеть дальше общедоступного горизонта. Одна книга, пусть и такая мощная, не может избавить белого человека от его пресловутого бремени. Но растолкать спящего — вполне.
Эдвард Вади Саид. Ориентализм. Западные концепции Востока / Пер. с англ. А. Говорунова. — СПб.: Русский Мiръ, 2006.
