— Почти каждый раз, когда вы общаетесь с журналистами, возникает такая неприятная штука: вас путают с вашими, не вполне политкорректными, персонажами. Это раздражает? — По-моему, не так чтобы путают. Просто делают вид, что путают. Полемика и скандал — это вещи, которыми кормятся СМИ. По крайне мере, во Франции это так. И получается, что я — едва ли не единственная пища для всех этих явлений. Наверное, поэтому меня знают и за границей. Но я в скандалах не нуждаюсь. Наоборот, они мне только неприятности приносят. Например, судебные процессы, которых очень боится мой издатель. Он боится, что книги уберут из продажи. Есть такая процедура — запрос на реферирование. Когда кто-то имеет претензии к автору и требует формального прекращения продажи книг в ожидании приговора. Это ожидание может тянуться очень долго. А книга тем временем умирает. Я неоднократно переживал эту процедуру.
— Вот вас уже стали узнавать на улице. А вообще, влияет известность на личную жизнь? Ведь вы, судя по всему, человек замкнутый? — Частично влияет. Вот, например, я здесь. Я отдаю вам часть своего времени. Вообще, у меня такое странное ощущение, что я постепенно становлюсь иконой. Скажем так, я вижу очень много человеческих существ. Например, когда подписываю свои книги. И знаю, что больше я этих людей не увижу никогда. Это довольно будоражащий опыт. Очень странное ощущение.
— Тем не менее вы собираетесь посетить в Москве какие-то огромные супермаркеты. Это чтобы познакомиться с культурой потребления у русских? Или в других целях? — Ну, еще я хочу купить себе русские ботинки.
— Вы когда-нибудь испытывали желание оправдаться за своих персонажей? Сказать, что их мысли — это не совсем ваши мысли? — Когда приходится объяснять такие вещи, становится обидно. Оскорбительно.
— Кто, по-вашему, провокатор? Вы или читатели, которые испытывают желания, описанные в ваших книгах? — Настоящий провокатор — это опять же СМИ. Если бы вы знали по-настоящему, что за СМИ во Франции! Но еще хуже в США. Я помню, было такое рекламное объявление одной вечерней телепрограммы, где происходят очень напряженные дебаты. Им удалось заполучить к себе Алена Делона. И на рекламе ведущий и Делон были изображены, как будто они боксируют друг с другом. Я так понимаю, они стучали по боксерской груше. Скандал — главная составляющая коммерческого рынка. Меня, конечно же, приглашали на эту передачу.
— Но вы ведь действительно пишете о не самых приятных общественности вещах. Был суд, где вас обвиняли в разжигании религиозной вражды. — Вот во Франции, например, существует огромная болезненная тема — педофилия. Меня, правда, по ней никогда не привлекали. Но если удастся, скандал будет гигантским. По-прежнему прекрасно идет антисемитизм. Но ко мне это также пока сложно применить. Остается что-то иное. В моем случае неплохая причина — это враждебность исламу.
— Вас раздражают мусульмане? — Я редко об этом думаю. Это настолько сейчас вне моего круга занятий. Не знаю даже, что сказать.
— Вы были бы рады, если бы продавали меньше, но без скандалов? — Скандал ничего не дает. Если бы я был совершенно неизвестным автором и стал бы писать скандальные вещи, вряд ли на меня обратили бы внимание. Это не только с писателями, кстати. Того же Мэла Гибсона за его фильм о Христе обвинили во всех грехах абсолютно.
— А кто вы все-таки: прозаик или поэт? Кем вам комфортнее чувствовать себя? — И то и другое. Я тот, чем я занимаюсь в настоящее время. Когда я не пишу, я не чувствую себя писателем. Сейчас мне интересно поэмы писать. Однако мои поэтические творения почти не известны. Вообще поэты во Франции мало известны. Это нормально.
— Пастернак в «Докторе Живаго» свои лучшие поэтические произведения помещал в конце. Набоков тоже. Вы не думаете использовать этот прием в своей прозе? — Нет. Ранее написанные стихи я не использовал. А включал стихи, которые писались одновременно с романами.
— В «Возможности острова» еще одна модная, скандальная тема — клонирование. Вы как, верите в его необходимость и возможность? — На самом деле, в романе не клоны. Технически говоря. Это некие перепрограммированные на основе ДНК существа. Скорее, это общая идея о том, что человек может дать рождение другому существу — родственному, но не тождественному себе. А само клонирование, конечно, возможно, но не необходимо.
— Вы печалитесь, когда вас кто-то ненавидит? — Честно говоря, мне плевать.
— В ваших книгах вы критикуете современное общество. А есть в нем что-то, что вам не противно? — Да, фармакология. Медицина вообще, но вот фармакология особенно.
— А генетика? — Она пока не много нам дала, но потенциал большой.
— Что за ситуация с фильмом по «Элементарным частицам»? — Странная ситуация. Он еще не вышел, и у меня не было возможности его посмотреть. К тому же меня особо и не приглашали, и мне даже не предложили его посмотреть. Я не в обиде. А насчет «Платформы» — я отказался от всех предложений адаптации. Я еще не знаю, что я сам собираюсь с ним делать.
— В «Возможности острова» вы подразумеваете какой-то конкретный остров: Лансароте или Ирланлия? Или это просто метафора? — Это явно метафора. Потому что она происходит из стихотворного отрывка, который во второй части книги играет очень важную роль — в нем весь смысл.
— Вы выпустили несколько музыкальных дисков. Это важная часть вашей деятельности? — Это было важно, когда я этим занимался. Сейчас я это больше не делаю, и важность для меня потерялась. Я когда чем-то занимаюсь, это дело для меня важно. Потом нет.
— Не хотите попробовать себя в других жанрах? — Дело в том, что у меня сейчас, в принципе, денежных проблем нет. Денег мне хватает.
— Вы много пишете о сексе и мало о любви. Почему? — Я занимаюсь и тем и другим. Не принимаю этого вопроса.
— В «Возможности острова», подобно Шопенгауэру, вы исследуете проблему угасания воли к жизни. Как, по-вашему, человечество идет именно к этому? — М-м-м. Не знаю. Это некая попытка описать, что будет, когда все желания исчезнут. Будет ли за этим счастье или нет — неизвестно. Наступит, скорее всего, умиротворение.
— Вы часто пишете о смерти. Вас пугает эта мысль? — Ну, сам бы я хотел умереть, наверное, под действием каких-нибудь обезболивающих лекарств. Потихонечку.
— Как происходит ваш творческий процесс? — Чтобы меня кто-то приласкал что ли. Был бы какой-то контакт человеческий. Это по поводу смерти. Я задумался. А творческий процесс — где-то на исходе ночи, перед рассветом.
— В вашем новом романе вы пишете, что домашнее животное — тренажер для любви. У вас есть домашнее животное? — Да, у меня есть собака. Собака — случай особый. Это высшее домашнее животное. Но не надо думать, что животные в нравственном плане равны нам. Например, медведь находится внизу животной цепочки. Так что мы его первого уничтожим.
Уэльбек смеется первый раз за всю беседу. В этот момент подходит издатель «Иностранки» Сергей Пархоменко (признан в РФ иностранным агентом): — Мне тут 10 минут назад позвонил дизайнер. Он хочет переделать обложку «Платформы» — мы будем выпускать новый тираж, потому что на обложке романа было написано, что это последний роман автора европейских бестселлеров. А сейчас он уже не последний. Вот так, навскидку, пользуясь случаем — какую вашу коротенькую фразу можно поставить на обложку «Платформы»? — Ну, можно написать, что это не лучший мой роман.
— Это мы не поставим на обложку. — Тогда можно взять что-нибудь из третьей части, после убийства Валери. Что-то типа: «Мне не хватает Валери».
— Если мы напишем, что «это предсказание конфликта цивилизаций» — это правда или нет? — Это рекламно, но, честно говоря, хотелось бы что-то более такое глобальное. Там есть такая, по-моему, очень удавшаяся фраза: «Я знаю, что счастье существует». Поставьте это.
— Мишель, есть для вас табуированные темы? — Не думаю. Ой, что-то сейчас хотел сказать, но забыл. Наверно не интересное что-то.
