В старой и, как ни странно, доброй песне Майка Науменко «мальчики и девочки ходят по улицам, надеясь неизвестно на что». Времена были застойнее не придумаешь, жизненные ориентиры — на тройку с плюсом: портвейн, рок-н-ролл, любовь на подоконниках. Вскоре начавшаяся перестройка выплюнула на улицы поколение «гражданской обороны»: «Весь день с утра по улице шатаются толпы — поганая молодежь!» От имени своего кумира эти поздние панки обещали: «Будет весело и страшно!» Когда — время уже показало. Теперь мальчики и девочки митингуют на площадях, требуют отставки правительства, дерутся с милицией и переворачивают автомобили.
Детям нужна революция.
Национал-большевики, награжденные в романе нелепым названием «Союз созидающих», являются на данный момент единственными носителями революционной идеологии. Если точнее, единственными, у кого эта идеология выражена относительно человеческим языком. Все-таки писатель Лимонов — одаренный человек, много повидал, знает людей, не потерял вкуса к жизни. Его нынешняя легенда — вне конкуренции. В самый раз для лидера недовольной молодежи, алчущей подверстать под свое недовольство высокую причину. К революции не может быть иного отношения, кроме романтической приподнятости, пока все остается по-старому. Как только революция случается, очень быстро возникает новая империя со своим авторитаризмом и паранойей как нормой повседневной жизни.
Пока в России власть терпит свое продолжительное фиаско, нацболам есть чем заняться, и это будет даже недурно смотреться. Горечь в том, что это бег на месте. Об этом и роман.
Санькя — так с простонародным выговором, приглушая распахнутое «а», зовут главного героя дед и бабка. Они — пращуры, соль земли, недостижимый и вымирающий идеал. Сам Саша Тишин живет в провинциальном, но большом городе, чье метро и удаленность от Москвы на 500 км безошибочно обнаруживают Нижний Новгород, где учился автор и родился его духовный отец — классик пролетарской литературы. Саша нигде толком не учился, кроме школы, да и работал как-то невнятно: «Иногда грузил, иногда разгружал… однажды на заводе… охранял, подметал. Все на совесть». Показательно сочетание этого «однажды» (больше не пришлось) и неожиданного «на совесть», как будто речь идет о работе плотника, каменщика, пекаря или сапожника.
Пролетарская гордость ниоткуда — характерное свойство того человеческого ресурса, на котором держатся нацболы.
У кого — от эстетствующей скуки, у кого — от люмпенской злобы. У Саши — от недовольства собой, от того, что детство — потерянный рай, а все, что потом, всегда усталая, прибитая мать и спивающийся отец, даром что преподаватель университета, интеллектуал от сохи. Саша в общем тоже алкоголик, это такая незаметная норма: водка и пиво без закуски, но под сигарету, тревожная похмельная бессонница, лихорадочная бодрость. Единственное, что вдохновляет его душу, это чувство родины, которое он не может для себя определить и поэтому считает предельно конкретным. «Союз созидающих» держится на таких, как он, — живущих с гулкой барабанной пустотой внутри и окруженных ею снаружи.
«И каждый будет наказан, и каждый награжден, — медитирует Саша, — и ничего нельзя постичь, и все при этом просто и легко».
Парадоксальным образом его внутренние монологи смахивают на раздумья Пьера Безухова в его честном и тщетном постижении себя. Впрочем, нет, наверное, никакого парадокса: Алексей Максимович Горький (из купцов) чтил Льва Николаевича Толстого (из дворян).
Будни простого партийца: шутовские, но жестокие акции, полулегальные перемещения по стране, по-человечески разные и одинаково отмороженные друзья. Натянутые отношения с мамой и чувство вины перед ней столь безмерны, что уже не дает о себе знать, все происходит на его фоне. Ранняя смерть отца, который никогда не занимался сыном. «Мы — безотцовщина в поисках того, чему мы нужны, как сыновья». Воспоминания о жуткой процедуре перевозки тела на родину в деревню. Застрявший автобус, ругань с шофером, свалившийся с санок, случайно раскрывшийся гроб, что же мы все делаем, Господи…
По сравнению с классиком пролетарской литературы текст более эмансипирован: деловитый мат, эротика на грани хардкора, атмосфера веселого цинизма.
Прилепин показывает своих фактических единомышленников не в лучшем свете. Такое ощущение, что роман для него — способ выразить свою двойную идентичность. Во всяком случае, он смотрит на партию со стороны и не погружен в ее идеологию целиком. Ему удается проницательно высмеять (возможно, и невольно) преувеличенность общих мест и неумение ответить на простые вопросы, почти рефлекторную, чуть ли не комичную ксенофобию, словом, детскую непосредственность героев. Не зря лидер «Союза» по фамилии Костенко (привет Эдуарду Савенко) не признает других слов, кроме «великолепный» и «чудовищный».
Это мир без глубины, питающийся иллюзией простоты.
Русский человек не склонен к признанию ошибок. Это лишь одна из множества мыслей, что обжигает Сашу во время его внутренних диалогов. Но она запоминается сразу и упрямо наводит на размышления. И за отсутствие ответа на вопросы героя, и за финал, безнадежный, лишенный любви и надежды, — спасибо психотерапевту Захару Прилепину, патриоту и человеку. А нацболов жалко, если честно.
Захар Прилепин. Санькя. Ad Marginem, 2006.
