Не так уж удивительно, пожалуй, что историю фотографии в России представляет вовсе не специализированный музей или хотя бы музей изящных искусств, а литературный. Поскольку выставка «Золотой век русской фотографии» охватывает период с 1840-х годов до начала первой мировой войны, то нелишне будет вспомнить, что эти же десятилетия почитаются у нас как эра словесности. Наиболее популярными фигурами были писатели и поэты, а самым распространенным занятием среди грамотного населения — чтение книг.
Культ Пушкина, Гоголя, Толстого, Достоевского и вообще любого значительного литератора унаследовался потом советской властью. В результате чего Государственный литературный музей оказался не столько собранием рукописей, сколько всеобъемлющим архивом, эдаким фетишистским муравейником. На основании здешних фондов можно устроить выставку едва ли не на любую тему — хоть про эволюцию письменных принадлежностей от гусиного пера до «Паркера», хоть про историю моды на головные уборы.
Писатели — тоже люди, их быт, разумеется, созвучен быту прочих современников. И если поставить целью проследить, к примеру, как приживалась и видоизменялась в отечестве фотографическая традиция, то наилучший источник все тот же — писательские архивные залежи.
Уже и не установишь без помощи хранителей, каким образом угодил в собрание ГЛМ самый ранний экспонат выставки — дагеротип 1845 года, изображающий колонию русских художников в Риме. Или почему, скажем, именно в этом музее обретаются кадры крушения императорского поезда в 1888 году (кстати, очень тревожный был момент в нашей истории, все гадали: роковая случайность или снова бомбисты?).
В экспозиции вообще немало такого, что со словесностью напрямую вроде бы не сопрягается. А начнешь разбираться — обязательно вылезет какая-нибудь литературная подробность. Вот генерал-лейтенант Иван Ностиц, по совместительству фотограф-любитель, портретирует государя Александра II. Какая уж тут беллетристика — сплошной придворный политес. Однако мы имеем дело с тем самым Ностицем, который, пленив в свое время мятежного имама Шамиля, задумал и его запечатлеть для истории.
Потом в мемуарах Шамиль писал, что, когда его усадили на стул и направили на него аппарат с треногой, он призвал Аллаха и схватился за кинжал — был уверен, что начинается процедура расстрела. И анекдот, и хроника, и опять же литература.
Куратор выставки Татьяна Шипова подобным образом готова откомментировать чуть не все экспонаты. Некоторые от добавления устных рассказов действительно приобретают новое измерение (чего стоит хотя бы история с престарелыми декабристами: за попытку их нарисовать и сфотографировать швед Карл-Петер Мазер был выдворен из Сибири), другие самоочевидны. Музейщикам остается только смонтировать два сюжета, а зрителю — включить минимальную эрудицию. Догадаться, положим, почему карточка с музицирующей Полиной Виардо очутилась рядом с портретом Ивана Тургенева, или сообразить, по какой причине соседствуют изображения Аполлинарии Прокофьевны Сусловой и Анны Григорьевны Сниткиной, в замужестве Достоевской.
И хотя устроители всячески подчеркивают, что главная задача выставки- - рассказать скорее о самой фотографии, нежели о героях снимков, все равно исторические подробности вылезают на первый план.
Интересно проследить, разумеется, как на смену дагеротипным пластинам приходила калотипия и фототипия, любопытно поглазеть на старинные аппараты и удивиться обилию специализированной периодики, но едва взглянешь на фотопейзаж работы Софьи Андреевны Толстой «Речка Воронка в Ясной Поляне», так и отвлечешься от вопросов технологии. Или вот портрет юной Ахматовой: это где же, когда же, при каких обстоятельствах? А ну-ка, что там за дарственная надпись? И отчего это Федор Иванович Тютчев, серьезный как будто мужчина, обрядился в дамскую шаль, напялил высоченный цилиндр и принакрылся зонтиком, хотя дело происходит внутри ателье?
Вероятно, от такого рода любознательности избавиться невозможно. И отнестись к экспонатам лишь как к наглядным пособиям, иллюстрирующим путь фотографии, тоже нереально.
Зато к числу героев выставки можно смело отнести не только изображенных лиц, но и фотографов: про каждого хоть немного, да написано на этикетках. Этот акцент, пожалуй, не менее важен, чем биографические данные про Мамина-Сибиряка или Немировича-Данченко.
Включить Буллу и Фишера, Карелина и Здобнова, Деньера и Бергнера в культурный контекст, вывести их в качестве не обслуживающего персонала, а самостоятельных художников — в этом просматривается другое, исключительно сегодняшнее отношение к светописи. Если нынешние фотографы — неоспоримые величины, то должны существовать их предшественники, не менее славные мастера. Кое-кто из них, возможно, удивился бы такому посмертному воздаянию, но, подумав, наверняка бы решил, что речь всего лишь о справедливости.
«Золотой век русской фотографии». В выставочном зале Государственного литературного музея (Трубниковский пер., 17) до середины октября.
