Михаил Михайлович Жванецкий прочел книгу Аркадия Райкина «Без грима». Написал предисловие в виде письма к мастеру, мэтру, любимому артисту. В письме восхищался и огорчался. Восхищался Райкиным, огорчался, что в мемуарах его нет. Точнее — его не хватает. Нет его летящей походки по сцене к зрителю. Нет его публики. Нет восторга и смеха до потных стульев. Много чего нет. В том числе и текста Жванецкого, написанного за Райкина в виде его мемуаров.
Михал Михалыча можно понять. Заслуженная его любовь к собственному слову известна. Но дело не в этом. Автор фирменного «В греческом зале, в греческом зале…» знал Аркадия Райкина лично и потому имеет право судить.
Такого человека — Аркадий Райкин — читатель до выхода мемуаров совсем не знал.
Ни по интервью в газетах. Ни по слезоточивым рассказам Оксаны Пушкиной. Ни по любительским или профессиональным съемкам — «Звезда эстрады» дома, на даче, в кругу семьи, в больнице». Не было в годы жизни Аркадия Исааковича ничего подобного. И после о нем почему-то тоже не снимали, почти не рассказывали. А было воспоминание об общем ожидании советского народа: покажут в новогоднем «Огоньке» Райкина или нет. Он появлялся, и всем становилось весело.
Предупреждение в названии («Без грима») цели не достигает.
Все равно ждешь встречи с чем-то равным знакомым образам, интонации, смеху, откинутой после поклона со лба седине. Иногда ожидание оправдывается. Плиты воспоминаний трескаются, знакомый Райкин выглядывает в короткой остроумной миниатюре не о себе самом — о ком-нибудь из своих по жизни. В этом мемуарном театре миниатюр Райкин узнаваем, он равен по блеску и таланту самому себе «в гриме».
Например, рассказик о том, как входил в аудиторию его учитель Владимир Соловьев. Садился на стул. Откидывался на спинку. Сидел долго, молча, неподвижно. Потом говорил одну фразу: «Погода ужасная». Или история о встрече с генералом во время войны. Он был груб, салдофонен, заставил пить водку стаканами. Потом оказался знатоком поэзии «серебряного века», заядлым театралом. Или рассказ о сольном концерте на квартире Ардова для Анны Андреевны Ахматовой.
Ахматова слушала Райкина с неподвижным лицом. Поблагодарила. Сказала, что никогда ей не было так весело.
Собственно в таких вот сценках и зарисовках и видел Райкин смысл своих воспоминаний. В собрании портретов, надеялся, узнают и автора. Признавал: ему легче показывать, чем рассказывать. Портреты в книге редки, ярки и живы. За ними угадываются и автор, и время, которое он описывает: «керогазно-керосинный», коммунально-довоенный быт. Почти неощутимое и тоже в зарисовках и сценках послевоенное время. Среди известнейших Утесова, Симонова, Светлова, Чуковского или Евгения Шварца вдруг неожиданно появляется фигура писателя и оруженосца Юрия Карловича Олеши, а потом и самого Райкина, неприкаянного Венички — Вени Рискинда. Фигура для райкинского окружения почти фантастическая, чем-то похожая на Довлатовского чудака-дессидента Буша.
О каком-либо противостоянии режиму, борьбе с гонителями и запретителями в книге почти ничего не говорится.
Аркадий Исаакович был очень осторожным человеком. Об инфарктах рассказывает. О том, кто был их причиной — очень скупо.
Вот эти вот портреты и сценки, эти показы, а не рассказы в книге все же довольно редки. Их не хватает. Они словно прорываются в повествование сквозь монотонный, неживой, канцелярско-чиновничий чей-то голос, перечисляющий какие-то факты и события, называющий юбилейно имена, знакомые театральным старожилам, отдающий кому-то за что-то дань признательности. Голос экскурсовода. Или искусствоведа. Или чиновника (только не из райкинских миниатюр). Чей это голос — не известно. Наверное, все же не Райкина без грима.
Книгу свою Аркадий Райкин по собственному выражению двадцать лет не писал — рассказывал. Кому он ее рассказывал, и кто ее в конце концов записал — Бог его знает. В выходных данных присутствует строкой «Литературная запись такого-то». Но как делалась эта запись и насколько она соответствует «рассказанной Райкиным книге», остается только догадываться.
Михал Михалычу Жванецкому Райкина в его мемуарах было мало. Но он там все же есть. Когда появляется — вполне самодостаточен.
Аркадий Райкин «Без грима». М.: «Вагриус». 2006. «Мой ХХ век».
