В программе «Новой драмы» питерский режиссер Андрей Могучий со своей постановкой «Не Hamlet» — практически единственная знаменитость. Так что у входа в Центр Мейерхольда стояла плотная толпа жаждущих лишнего билета, да и бомонда в зал ЦиМа набилось много — гораздо больше, чем на других спектаклях фестиваля, мрачных и тягостных.
Написанная в 1989-м «Дисморфомания» Владимира Сорокина, по которой поставлен спектакль Могучего, имеет мало отношения к тому, что мы привыкли понимать под «новой драмой». Никому же не придет в голову считать новой перестроечную драматургию, написанную в те же годы. С другой стороны, Сорокина почти не ставят. Да и тех экспериментов, что он проделывал почти 20 лет в своих текстах, до сегодняшнего дня никто не освоил, так что почему бы не считать их новыми?
Сорокинская пьеса распадается на две части, и первая — это истории болезни. Слово «дисморфомания» означает психическое расстройство, которое «выражается болезненной убеждённостью в наличии мнимого физического недостатка». Текст пьесы начинается с длинной экспозиции, где голос из репродуктора излагает анамнез героев, пока их, одетых в больничную пижаму, выводят санитары. Истории эти звучат очень сильно.
Что сюжет о юноше, который счел себя горбуном и постоянно носил под одеждой «выпрямитель спины», сделанный из спинки стула. Что о женщине, которая мнила себя толстой, отказывалась от еды, вызывала у себя рвоту и хранила рвотные массы закатанными в банках. Или о той, что ходила, вставив специальную пробку в задний проход, потому что думала, будто все время пускает газы.
Дальнейшее действие пьесы состоит в том, что ее больные, заторможенные лекарствами герои разыгрывают какого-то странного Шекспира, в котором поначалу вроде дело развивается как в «Ромео и Джульетте» (только Ромео здесь называют Гамлетом, а вместо Меркуцио выходит Горацио), потом дрейфует действительно в сторону «Гамлета», и тут уже Джульетта исполняет роль Офелии. А затем и вовсе срывается с катушек. Впрочем, что именно происходит, определенно рассказать невозможно: текст Шекспира, который поначалу цитируется почти точно, постепенно как будто сходит с ума: «Честные девушки не ценят, когда их касаются напильниками, оселками, шурупами, а потом изменят», — говорит Офелия. В финале выросшие до огромности фетиши — «выпрямитель для спины», банка со рвотой, пробка от заднего прохода — раздавливают своих героев насмерть.
Понятное дело, у Сорокина нет никакой «жизни человеческого духа», герои его пьесы — не люди, а функции (вспомним, как недавно он говорил обвинявшим его книги в порнографии:
«Это же не люди трахаются, это буковки!»).
А взбесившийся Шекспир — не печальная история из жизни сумасшедших, а опыты по деконструкции языка.
Но обо всем этом можно говорить только с тем, кто пьесу читает. А для того, кто ее смотрит, никаких буковок нет, тут, как ни крути, надо историю про людей рассказывать. И текст Сорокина, который с этой точки зрения кажется довольно мутным и непонятным, в спектакле Могучего превращается в совсем другую человеческую историю.
Начнем с того, что на сцене нет радиотеатра с репродуктором и безгласными больными. Да и вообще никаких больных нет. Есть некий занудный очкастый лектор в костюме и галстуке. Беспрестанно сморкаясь, ковыряя в ушах и почесываясь, улегшись животом на трибуну с микрофоном и держа у самого носа пачку мятых листочков, он бормочет какую-то запредельную наукообразную ахинею, из которой, к примеру, следует, что все зрители театра — «желеобразная масса, так называемый студень». Из этой «лекции» бывший «лицедей», худющий бритоголовый Анвар Либабов устраивает отдельное представление экстракласса. После чего организует «лабораторно-практическую лотерею», для которой якобы наугад вызывает зрителей из зала. Кому-то, объявив, что у них здоровье в порядке (а заодно взяв у девушек телефончики), Анвар разрешает вернуться на места. А оставшиеся и оказываются теми самыми больными, о которых шла речь в пьесе. То, что это актеры, становится ясно совсем не сразу: «ложные зрители» хихикают, стесняются, обижаются, выслушивая от Лектора рассказ о своей якобы болезни.
Причем тот еще больше обостряет сорокинский текст, меняя, к примеру, в рассказе об очередном пациенте «уродливый» нос на гениталии. Именно этот герой станет впоследствии Гамлетом.
Ни по возрасту, ни по описанию эти вызванные из зала совсем не напоминают сорокинских персонажей. И становится совершенно ясно, что сумасшедшие не они, а Лектор, «сканирующий» всех «бесконтактным наложением рук» и объявляющий, что «энергетически подзарядил» кому-то мочу прямо в мочевом пузыре.
А если герои нормальны, то вся история выглядит совершенно иначе. Да, они смешные, нелепые, неуклюжие на сцене: одна все время кривляется, другой, говоря, выкидывает руку в сторону, третья читает с выражением, как на утреннике, четвертый, в форме прапорщика, через слово матерится (кстати, у питерских актеров мат звучит куда менее органично, чем у московских, которые в пьесах «Новой драмы» беспрестанно используют ненормативную лексику). Но весь их придурочный Шекспир в конце концов почему-то становится трогательным. И когда немолодой лысоватый герой в костюме и с портфелем говорит девушке: «Любовь сквозь все пройдет. Сквозь камень, сквозь землю. Сквозь разные металлические вещества», — он действительно превращается в Ромео. А когда рассуждает, встав на авансцене перед зрителями: «Быть или не быть — вот два вопроса. Что лучше для человека, для нормального человека: согласиться делать все как надо или не соглашаться и не делать как надо?», — он оказывается пусть косноязычным, но Гамлетом.
Конечно, все это не слишком похоже на пьесу Сорокина — слишком «человечно». Да и с текстом «Дисморфомании» актеры Могучего обращаются почти с такой же свободой, как сам Сорокин — с Шекспиром. И смертей тут никаких нет. Но когда смешные девочки из полудетской панк-группы «СТРАХУЙДЕТ» скачут в перерывах спектакля по сцене, горланя, что «страх уйдет», — это веселит. И то, что скучный таксидермист Аркадий — пусть не сумасшедший, а самый обыкновенный, — может оказаться настоящим шекспировским героем, тоже звучит ободряюще.
«Не Hamlet», театр «Приют комедианта». На фестивале Новая драма в центре Мейерхольда, 21 сентября, 19.00
