В советское время в магазинах канцтоваров можно было увидеть цветные картинки в рамках, напоминавшие литографии, но несколько более яркие, — представительницы относительно редкой графической техники монотипии. Монотипия — единственный отпечаток (так переводится название) с рисунка, сделанного масляной краской, акварелью или типографской краской на гладко отполированной металлической доске, стекле, дереве и т. п. Она проще в исполнении, чем масляная живопись или акварель, но при этом уникальна. Ведь, в отличие от офорта, литографии и других «классических» графических техник, отпечаток может быть только один.
Возможно, в этом сочетании легкодоступности с подлинностью кроется секрет широкого успеха монотипии — техники на самом деле непростой и редкой — в советское время.
Повод подумать об этом своеобразном явлении дает открывшаяся вчера выставка «Монотипия в России. XX век. Из собрания ГМИИ имени А.С. Пушкина и мастерских российских художников». Повод на самом деле редкий, ибо техника монотипии хрупка и выставляется редко.
В Европе техника была известна с XVII в., в ней работали, скажем, Уильям Блейк и Эдгар Дега. Обращение к монотипии в русском искусстве связано с именем Елизаветы Сергеевны Кругликовой (1865–1941), прославившейся своими изысканными черными «силуэтами» на белом фоне в духе XVIII в. Еще одним воскрешенным ею искусством стала монотипия, которую художница «открыла» самостоятельно, работая в начале ХХ в. в Париже над возможностями цветного офорта. В монотипии ее привлекла моментальность, мгновенное рождение образа — ведь здесь невозможны доделки или исправления.
На монотипиях Кругликовой на выставке, кажется, даже краска еще не высохла.
Из под рисунка просвечивает белая бумага, и создается интересный временной эффект: красочная масса ложится на поверхность словно на глазах, рождая знакомый парижский образ — Эйфелева башня, мост, скачки, кафе, отражение мира Дега, Сезанна, Тулуз-Лотрека и Марке.
После 1914 г. Кругликова жила в России, занималась преподаванием, и увлечение монотипией передалось ее ученикам, в частности, Юрию Великанову (1902–1934). Представлены четыре его работы 1934 г. на тему строительства Свирской ГЭС — стихийно мощные и одновременно безукоризненно точные, своеобразный поклон Добужинскому и Пиранези.
Особая привлекательность выставки в возможности проследить, как конкретные приемы передаются от учителя к ученику и как меняются в духе времени.
Так, работы Александра Шевченко и двух его учеников — Ростислава Барто и Валерия Каптерева — все созданы в начале 1930-х годов на Кавказе, новизна впечатлений от которого послужила одним из стимулов для обращения к новой технике. В работах Барто на первом месте оказывается фактура краски, ее линии, пятна, сгустки (как в отличных полихромных портретах, так и в монохромных пейзажах). У Каптерева — скорее цвет и линия. Об упомянутом же выше расцвете монотипии и вообще о Советском Союзе 1960-х — 1970-х свидетельствуют две «цветастые» монотипии украинки Ады Рыбачук на темы Крайнего Севера. Об исканиях в области абстрактных форм — работы современных художников.
Выставку скромной монотипии, приютившуюся в «подвальчике» греческого дворика ГМИИ в тени царящего вокруг парадной лестницы Рембрандта и примкнувшего к нему Хаккерта, можно назвать правдивым оттиском с русской художественной действительности прошлого столетия. Другими словами, несомненным успехом кураторов.
