На позапрошлом фестивале NET в Москве впервые увидели постановку тридцатилетнего венгра Арпада Шиллинга. Он всего за четыре года до этого окончил театральный колледж, но уже стал знаменит с театром Kretakor, который организовал сам. Тогда в Москву он привез чеховскую «Чайку» — камерный спектакль, где актеры в современной одежде сидели между зрителей и смешная Нина в драных джинсах и вязаной шапочке вбегала в зал прямо из зимней Москвы. Вскоре после фестиваля распределяли престижные российские премии имени Станиславского, и премиальный комитет, пораженный тонкостью и изяществом шиллинговского Чехова, одну из них с формулировкой «За развитие идей психологического театра на современной венгерской сцене» решил вручить молодому венгру. Те, кто видели на зарубежных фестивалях другие постановки Шиллинга, хихикали и говорили, что, если бы на NET привезли что-то другое, премии ему бы сроду не досталось. Какой уж тут Станиславский…
И вот на «Территорию» привезли «Blackland» — сатирическое представление о нынешней Венгрии, да не только о ней. Текст для спектакля в театре придумывали сообща, прямо на репетициях, классическим студийным методом, источником фантазии был архив sms-сообщений, хранящихся в мобильном телефоне Шиллинга с 2004 года, того самого, когда Венгрия вступила в Европейский союз.
Название постановке дало стихотворение венгерского поэта Майкла Бабитса, жившего в начале ХХ века, о черной стране, где черно все — снаружи и внутри.
Выглядит все это так: сцена — пустой зал со стенами в веселенькой розовой обивке и рядом белых дверей по периметру. И происходит в нем страннейший абсурдистский концерт, иногда прерываемый короткими сценками. Номера со звяканьем отбиваются друг от друга sms-сообщениями, что проецируются на плазменный экран над сценой. Это комментарий. Музыканты (они же актеры), участвующие в концерте — с начала до конца в прекрасных черных концертных костюмах — мужчины в белых крахмальных рубашках и белых жилетах, женщины на шпильках, в длинных платьях с открытыми плечами.
Они чудесно слаженно поют и играют на разных музыкальных инструментах. Другое дело — что они поют и в какой ситуации играют.
Сначала одно за другим на экран выбрасываются сообщения о Венгрии: самое большое озеро — Балатон, река — Дунай, самое известное блюдо — гуляш и т.д. Потом на авансцену выходит сексапильная кларнетистка с инструментом в руках, усаживается на табуретку, подносит его к губам… А дальше несколько минут мы наблюдаем совершенно недвусмысленную имитацию орального секса — облизывание, обсасывание, покусывание, частое дыхание, усиленное микрофоном, лукавые взгляды из-под челки, пока руки и рот заняты метровым инструментом, и, наконец, первую музыкальную фразу из «Тореадор, смелее в бой». Поклон, уход в одну из дверей.
Спектакль до самого конца так и будет строиться на шоковом эффекте несоответствия ожиданий развитию ситуации. Вот на экране комментарий о новом венгерском премьер-министре, и тот с бокалом в руках, благосклонно и горделиво улыбаясь, подходит к авансцене. Но только принимается говорить, как начинает рыгать. Причем рыгает высокохудожественно — с выражением, паузами, важным лицом, будто речь говорит. Вот нарядный хор спел о черной стране, и вдруг погас свет.
Первые слова, которые прозвучали в темноте со стороны хора: «Эх, …б твою мать, как пи..дануло!» — и дальше хористы в костюмах и белых рубашках лезут куда-то разбираться с пробками, разговаривая исключительно матом, как жэковские электрики.
Далее разговор становится все жестче, с все более определенным социальным запалом. Экранный комментарий похож на сводки с фронта. В такой-то клинике врачи ошибочно сделали операцию на мозг (врач пристраивается с пилой к голове пациента). Такую-то сумму взяток венгерские врачи получают за год. Чиновник, подделывавший документы, так и не стал отсиживать срок. Маленький хор поет милую песенку об этом поддельщике — куплет повторяется все снова и снова, и каждый раз в нем пропускается все больше слов, как в детсадовских песенках-загадках. В конце концов, под музыку певцы игриво закрывают ладошками рот — вроде никакого преступления и не было. Священник дирижирует ангельским трио мальчиков, поющим о господе (понятно, что и священник, и дети — те же взрослые артисты в концертных костюмах, но все сыграно настолько точно, что и минуты не надо, чтобы понять, кто есть кто). Комментарий говорит о том, что священники-педофилы остаются служить в церквях.
Здесь много говорится о проблемах государственного устройства, о коррупции и бюрократии.
Среди самых уморительных сцен в спектакле — как у спортсмена пытаются взять анализ мочи (Комментарий: двух венгерских тяжелоатлетов лишили золотых медалей, так как они отказались сдать мочу). Совершенно голый мужчина стоит на столе, а вокруг суетятся чиновники, подсовывая ему под причинное место стаканчик и давая указания. Или истерически смешной диалог неофашистов — трех кретинов, которые хотят потребовать 50 миллионов от правительства, угрожая взорвать вокзал и совершенно не понимая, как это делается («А куда они пришлют деньги? Я им свой адрес не дам. Вон у него есть банковская карточка!»)
Но многое — и просто о людях. Грязного, оборванного человека раздевают догола и моют в тазу, а потом дают гору одежды, заставляя надевать десятки брюк одни на другие, потом рубашки, майки, пиджаки, халаты. И когда он от всей этой одежды превращается в шар и почти не может двигаться, его выкидывают за оградку, стоящую на авансцене. Комментарий: более половины венгров против приема беженцев. Монолог ребенка, который учится ходить. Комментарий: отец с другом-бомжом изнасиловали полуторагодовалую дочь. Женщины, сев к залу спиной с расставленными ногами как-то орудуют огромными ножами — слышен только лязг. Комментарий об абортах. Текст на экране: там-то женщина облила себя маслом и подожгла, спасти не удалось. Выходит певица и заводит очень красиво: горят мои туфли, горят мои ноги, волосы, ресницы…
Новый текст: там-то поджег себя мужчина. Вступает вторым голосом мужчина: горит мой позвоночник, лопаются легкие, мозги... На экране — еще о мужчине, мальчике, женщине. И уже слаженный хор поет: «Огонь! Огонь!» Оказывается, Венгрия занимает первое место по самоубийствам.
Столкновение театра с реальностью тут так откровенно, почти возмутительно, что именно из этого перепада возникает новый художественный смысл. Музыкально-сатирическое обозрение Шиллинга сделано на энергичном агрессивном ритме, без капли сентиментальности, построено на открытом приеме, используя собственные имена актеров, как имена персонажей, причем актеры оказываются удивительно точны, без капли наигрыша и бесстрашны (такого количества мужчин без трусов на сцене сроду не приходилось видеть). Это действо — абсурдистский комментарий к страшным фактам, которые повсюду принято считать неприкасаемыми, а любую иронию в связи с ними — кощунственной. И вдруг оказывается, что именно этот способ остранения — работает, помогая и говорить, и воспринимать все, что угодно, без надрыва и истерики.
И вот, когда мы уже все понимаем, Шиллинг на прощанье смеется над нами еще раз. На авансцену выходит последний актер и начинает объяснять все то, что мы только что видели примерно теми словами, которые назавтра можно было бы прочесть во всех рецензиях. Он витиевато говорит о возможных интерпретациях, упоминая провокативность и много всякого другого. А потом останавливается и, усмехаясь, замечает: «Это видимость. Мы просто хотим показать, какие мы на самом деле смелые и провокативные. Мы хотим произвести эффект любой ценой. Это фикция. Я и сам полная фикция — говорю, пока у меня есть текст. Вот досюда». Тут все актеры и выходят на поклоны.
