В Государственном историческом музее открылась выставка «Самодержавный Дон Кихот» — последняя в этом году «юбилейная» экспозиция, финальный музейный книксен в честь всяческих знаменательных юбилеев. На сей раз дата оказалась не очень круглой, зато юбиляр вполне достойный: «Самодержавный Дон Кихот» приурочен к 180-летию коронации Николая Первого.
Запихнуть «Николая Палкина», как аттестовали его советские истории, в два небольших зала, где традиционно живут юбилейные выставки, — затея изначально сомнительная. За три века российской истории — XVIII, XIX и XX — всего лишь четыре наших правителя оказались «долгожителями», процарствовав более тридцати лет. Трое из них — едва ли не самые популярные персонажи нашей истории: Петр Первый, Екатерина Вторая и Иосиф Сталин. Четвертый в этом ряду — Николай Первый. Царствие Николая Павловича — это огромная эпоха в истории страны, за годы его правления родилось, выросло и стало взрослым целое поколение, не знавшее другого царя.
Николаевское время — это большая часть XIX века, все между двумя Александрами, весь промежуток от наполеоновских солдат до террористов-народовольцев.
Понимая невыполнимость поставленной задачи, Маргарита Силаева, автор выставки, сделала очень точный ход: «Коронация, говорите? Будет вам коронация!». Экспозиция выставки представляет собой своеобразное предисловие к «николаевскому времени», рассказывая о жизни Николая Павловича Романова от рождения до восшествия на престол, может быть, самого драматического восшествия в нашей истории.
В своей автобиографии, которую тоже можно увидеть на экспозиции, Николай начинает рассказ о своей жизни фразой: «Кем были мои родители — всем известно». Действительно, Николай — один из самых «нечаянных» властителей в нашей истории. Шансы взойти на престол у него были минимальными: третий сын в семье Павла I, родившийся после шести дочек подряд и по возрасту годящийся своим старшим братьям, Александру и Константину, едва ли не в сыновья.
Не случайно его даже назвали не царским, «небывалым в нашем царственном доме от времен Владимира» именем — в честь святителя Николая Мирликийского, того самого, что стал прототипом Санта-Клауса.
Жизнь новорожденного Николая началась с малого — вот с этого стеклянного рожка для кормления младенцев с несогласованной надписью «Будь спокойно, моя милая дитя». Вот письмо сиятельной бабки, Екатерины Великой, хвастающей своим восьмидневным внуком: «Рыцарь Николай уже три дня кушает кашку…». С пугающей проницательностью она предрекает: «Если он будет продолжать, как начал, то братья окажутся карликами перед этим колоссом».
Экспозиция продолжается, мальчик растет. Нормальное детство, проживаемое в компании с младшим братом Михаилом, с нормальными детскими шалостями. Вот шуточное завещание, составленное Николаем и заверенное Михаилом. «Мои гравюры с лошадьми» завещаются другу детства Павлу Ушакову, библиотека — брату, медали — Эрмитажу.
Не забыты и сослуживцы из Измайловского полка, куда его перевел отец из Конной гвардии — «в обмен с братом Константином»: «из моей кожи сделайте барабан для Измайловского полка». Оставшееся тело «заморозьте, потом похороните в яме с нашатырем».
Впрочем, уже в этом веселом мальчишке периодически явственно всплывают черты того жесткого и сурового правителя, который много лет вел Россию через все передряги, не щадя ни себя, ни других. Вот он наотрез отказывается писать сочинение на тему, что «военная служба не есть единственная служба дворянина, но что и другие занятия для него столь же почетны и полезны», и домашнему учителю Ахвердову пришлось рассуждать на эту тему самостоятельно. Зато о Марке Аврелии подросток, изучающий античную историю, рассуждает охотно: «Сколько блага может принести государь с твердым характером…». А вот серебряный рубль, выигранный Николаем у сестры Анны — Николай поспорил с ней, что еще до января французы будут изгнаны из страны.
Юноша буквально атаковал мать и брата просьбами об отправке на фронт и писал умоляющие, жалостливые письма: «Мне стыдно сознавать себя бесполезным на земле существом, не пригодным даже для того, чтобы пасть смертью храбрых на поле битвы». Увы, но в армию ему дозволили ехать только в 1814 году, и в Париж Николай попал только в арьергарде русской армии. Зато вскоре съездил в Англию, где познакомился с Вальтером Скоттом, напророчившим юному князю корону.
«К счастью, поэты не оракулы», — резюмировал наивный князь, даже не догадывавшийся, почему его не пускали в армию.
А так в Англии юному поборнику сильной власти все понравилось, кроме парламента, где «больше шумят, чем делают дело».
Отдельной историей, на нескольких стендах, — женитьба Николая на принцессе Шарлотте-Фредерике-Луизе-Вильгельмине Прусской, ставшей позже императрицей Александрой Федоровной. Этот брак оказался на редкость удачным и крепким, эти первые в нашей истории Николай и Александра любили друг друга всю жизнь. Как-то даже неловко читать письма новоявленной Александры своему мужу с приписками «Я тебя люблю» на корявом русском и подписью «твоя Зашенька» — в русских буквах прусская принцесса путалась еще долго.
Ну и финальным аккордом — трагическое восшествие Николая на престол. Не имея на руках никаких документов, Николай, как и все, принес присягу Константину, в то время как не желавший править старший брат, наместник царства Польского, привел войска к присяге императору Николаю. Семейная династическая коллизия спровоцировала кризис власти, двухнедельное «междуцарствование», которым не замедлили воспользоваться декабристы. Константин так и не приехал, и «нечаянному императору» пришлось взять «все напасти на себя», продемонстрировать характер и волю и заработать комплекс «пролития крови соотечественников» на всю жизнь.
Один из последних экспонатов выставки — письменный прибор в виде Петра Великого, с которым из-за сильного внешнего сходства Николая сравнивали всю жизнь.
Вот только, как прозорливо заметил знаменитый русофоб де Кюстин, Николай стал «Петром наоборот». Если Петр неустанно прививал России западные привычки, то Николай, напротив, не менее последовательно пробуждал в России русское.
Но все это еще впереди. И введение русского языка обязательным для делопроизводства, и объявление его официальным при дворе. И сколачивание команды «имперцев» — Карамзина, Кочубея, Сперанского, Голицына…
Царствование будет долгим.
Первые строчки введенного при Николае гимна (автографы сочинивших его поэта Жуковского и флигель-адьютанта Львова прилагаются) «Боже, царя храни» стали пророческими.
