На сегодняшнем открытии выставки «Павел Филонов. Очевидец незримого» директор ГМИИ Ирина Антонова вспоминала, как она почти двадцать лет назад пришла на первую выставку Филонова. Больше всего поразило, что, кроме нее, там никого не было. Она пришла во второй раз и убедилась, что посетителей не прибавилось...
Наверное, поэтому до нынешних времен обширных выставок революционного классика было всего две: одна в конце 80-х в Питере и одна в Москве.
Питерский вариант этой выставки (а открывшаяся сегодня в Москве экспозиция — реплика питерской) должен был поразить участников саммита «Большой восьмерки» российской осведомленностью в области музейных технологий. Посетители бродили по залам в кромешной темноте, прицельно сфокусированные лучи света обрисовывали только сами картины. Музыкальный фон создавал уникальный звуковой аппарат АНС («Александр Николаевич Скрябин»), изобретенный в 1938 году инженером Евгением Мурзиным, но воплощенный только 20 лет спустя.
АНС — эдакий гибрид сканера и компьютера, в него запускается графическое изображение, которое аппарат преобразует в звуки. На выставке, естественно, озвучивались картины Филонова.
Кроме того, посетителей подкарауливал кислотно-синий трехметровый лев работы художника-концептуалиста Вадима Захарова «Монумент утопии». Лев суровым голосом зачитывал автобиографию Филонова.
Лидеры мировых держав на «Очевидца» так и не приехали — убоялись террористов. Критики же разругались в спорах, нужен ли был выставке этот парад аттракционов или концептуальная идея вытеснила собственно Филонова.
Так или иначе, но московская версия выставки изрядно отличается от питерской. Нет, декламирующий лев и диковинный аппарат никуда не делись. А вот экспозиция претерпела существенные изменения.
В новой версии, автором которой стал постоянный партнер ГМИИ Борис Мессерер, только что оформивший экспозицию масок в основном здании музея, посетителям предлагается полюбоваться картинами Филонова в привычной обстановке — стены, картины, бирки с названиями.
Почему отказались от подсветки, можно только гадать (по одной из версий, темные залы очень уж полюбили питерские карманники), но так или иначе теперь и впрямь можно проверить, может ли Филонов привлечь неподготовленного зрителя сам по себе. Тем более что авангардист он нетипичный. В отличие от двух других представителей «большой тройки» русского авангарда Малевича и Кандинского, он до сих пор не канонизирован толком. Малевича и Кандинского зачислили в классики давно, Филонова же мир открывал в самом конце XX века. Дело в том, что он практически никогда не продавал своих работ, а уж тем более — на Запад. Сам не продавал и ученикам запрещал.
Как считал художник, творчество нового мира должно принадлежать исключительно стране победившего пролетариата, а вовсе не буржуям.
Филонов вообще был человеком, который мог появиться и вызреть только в эпицентре мировой бури. Он родился в многодетной семье кучера, рано ушел из дому, и единственным его дипломом было свидетельство об окончании малярно-живописной мастерской при школе Общества поощрения художеств с присвоением специальности «маляра-уборщика».
Однако маляр, несмотря на дружбу с Маяковским и Хлебниковым, никогда не вел богемной жизни, имея привычку каждый день работать по 18 часов. Если в 1903 году его не принимают в Академию художеств из-за плохого знания анатомии, то в 1908 он взят вольнослушателем «исключительно за знание анатомии».
Академию он так и не закончил — некогда, надо было делать новую живопись.
Но потом началась мировая война, мобилизованный Филонов воевал на румынском фронте, а после Февральской революции, став лидером солдатско-матросского движения, был выбран председателем Исполнительного военно-революционного комитета Придунайского края. Только после того, как Филонов передал знамена Балтийской дивизии председателю ревкома в Петрограде Н. И. Подвойскому, он наконец смог работать, создавать свою аналитическую живопись.
Он требовал от своих последователей рисовать не лицо человека, а его мышление и психологию. Добиваться того, чтобы в рисунке цветка зритель видел, «как берут и поглощают усики корней соки почвы, как эти соки бегут по клеточкам древесины вверх, как они распределяются в постоянной реакции на свет и тепло, перерабатываются и превращаются в анатомическую структуру ствола и ветвей, в зеленые листья, в белые с красным цветы». Сам он так и поступал. В каждой его работе штук десять параллельных сюжетов, спрятанных один в другом. Каждый со своими героями и тщательной проработкой деталей.
Все эти полотна с человечески глядящими собаками и лошадьми мог бы оценить другой художник, той же революцией рожденный, выкормленный и так же брошенный — Андрей Платонов.
Как и создатель «Котлована», Филонов пел космос революции всем своим существом и оказался ей не нужным. После запрета выставки в Русском музее в 1930 году он выпал отовсюду. Голодал, но не брал заказов и отказывался продавать работы. Ему было некогда этим заниматься — он продолжал творить новый мир. Павел Николаевич Филонов умер от голода во время блокады Ленинграда, и его сестра, Евдокия Николаевна Глебова, выполняя волю покойного, на саночках перевезла все его наследие в Русский музей.
Весь Филонов целиком спрятался там: несколько работ в Третьяковке и считанные единицы в провинциальных музеях и частных собраниях не в счет. В мировой пантеон ставить было некого.
Кажется, теперь у Филонова нет недостатка во внимании. Но… мало ли, как обернется. Лучше не упускать шанс увидеть практически всех сотворенных им удивительных лошадей, петухов, рыб, волхвов, все эти головы, пальцы, черепа, фрукты — другого может долго не представиться.
