Вообще, сам факт жалобы представителей Союза православных граждан на выставку «Запретное искусство-2006» в Сахаровском центре напоминает анекдот: «Мужчина, я вас боюсь, вы меня изнасилуете. — Так вы же на пятом этаже, а я на первом! — А я спущусь…». Куратор Андрей Ерофеев и директор центра Юрий Самодуров проявили максимум осторожности: разместили напоминания о том, что экспонируемое может оскорбить чьи-то чувства, и завесили работы щитами с проделанными в них дырочками — смотреть, если очень уж хочется.
Нужно было испытывать огромное желание быть изнасилованным современным искусством в лице, скажем, косолаповского Микки-Мауса, чтобы, перекрестясь, к дырочке этой все же подойти.
Однако, если оставить в стороне некоторую экзальтацию и безвкусную риторику заявителей, напоминающую знаменитый хрущевский спич о «пидарасах», они делают то, на что имеют полное право — любой гражданин, православный или нет, имеет право обратиться в суд и потребовать справедливости, как он ее понимает. В этом, собственно, и состоит механизм общественного консенсуса. Эксцессы художественной критики снизу, вроде поджога парижского кинотеатра, где демонстрировалось «Последнее искушение Христа», или скандала с датскими карикатурами, болезненно подчеркивают, что суд — это вполне разумное решение. А уже судья с присяжными должны решить — пострадал ли истец, приносит ли выставка или книга вред обществу и не следует ли их запретить к чертовой матери. Кстати, списки запрещенных в то или иное время в США изданий могут соперничать с советскими.
Знаменитый скандал с работой художника Криса Офили, нигерийца по происхождению, выставившего в Нью-Йорке свою «Мадонну», частично изготовленную из слоновьего помета, которая ужасно возмутила мэра Нью-Йорка Рудольфа Джулиани, произошел не так давно…
Возбуждение прокуратурой уголовного дела по подозрению в разжигании религиозной вражды на анекдот уже не тянет. Проблема не в том, что фигурантам, которыми, очевидно, станут Ерофеев и Самодуров, грозят жесткие нары — моральные издержки от заключения представителей арт-мира для имиджа страны стократно превысят любую выгоду, это все же не ученый с военными секретами.
Дело в том, что «Запретное искусство-2006» экспонировало работы, не попавшие на другие выставки в первую очередь из-за осторожности и самоцензуры организаторов. Не буди лихо и все такое. Поводов для осторожности достаточно — и драматические коллизии суда вокруг разгромленной хулиганами «Осторожно, религия!» в том же Сахаровском центре, когда виновными оказались работники центра, не погромщики. И нападение на галерею Гельмана. Один из участников «Запретного искусства» Авдей Тер-Оганьян ныне проживает в Берлине и Праге — на родине ему грозит срок за перформанс «Юный безбожник» 1998 года с разрубанием икон топором.
Процессы, которые возбуждались против писателей и художников, при всей соблазнительности ассоциации не имеют ничего общего с советским репрессивным аппаратом.
Политэкономия подавления сегодня намного тоньше и эффективнее — зачем следить за художниками, когда можно поручить это им самим? Представьте себе, что всякий раз, когда вы хотите купить Сорокина, Лимонова или, скажем, Латынину, происходит процедура как в пункте обмена валюты. Вы показываете паспорт, скучающая девушка заносит ваши данные в компьютер и выдает желаемое. Очевидно, что количество читателей неудобной литературы сократилось бы радикально — и это удобнее, чем сжигать книги.
То же самое происходит в арт-мире.
Страха как бы нет — есть расплывчатое «неохота связываться».
Однако представить себе сегодня акцию Осмоловского и группы ЭТИ 1991 года, выложивших тогда своими телами слово «Х…Й» на Красной площади, сегодня уже невозможно. И если советских художников приходилось громить бульдозерами, то в отношении российских выяснилось: контроль эффективнее прямого насилия.
Конечно, в этой истории много дополнительных составляющих. То, что Сахаровский центр — в первую очередь площадка правозащитников, очевидно, играет свою роль в пристальном к нему внимании силовых ведомств. Противостояние же кураевского Союза православных граждан и самодуровского центра приняло, кажется, уже некий личный характер. Имеет значение и очевидная роль православия в доктрине новой империи.
Суть, однако, в том, что авторитарную власть, исповедующую, как все авторитарные режимы, классицизм, возмущает непристойность. Не в смысле голых баб, которые разрешены, или того же Криса Офили, чьи какающие африканцы выставлялись недавно в престижной московской галерее.
Непристойность — это когда «пидарасы» лезут в политику.
