Пять дней назад, на открытии кинофестиваля в «Пушкинском», десяток журналистов поймали и окружили Никиту Михалкова. Он, еще в цивильном костюме, бежал переодеваться в смокинг, но его безжалостно прижали к плакату Роберта Олтмана и начали задавать вопросы о кино. Михалков был в чудесном настроении, о кино говорил охотно, на вопрос, кто для вас самый важный гость фестиваля, хитренько сообщил: «Вы!» Но, когда кто-то спросил у него, есть ли у самого Никиты Сергеича какие-то предпочтения в конкурсной программе, президент ММКФ повел себя странно. Он сразу, конечно, сказал, что не имеет права признаваться ни в чем таком, и вообще, вопрос некорректный. Но при этом начал корчить странные рожи, дотрагиваться руками то до усов, то до подбородка, стрелять глазами и вообще вести себя так, как будто он подает сигналы внеземным цивилизациям.
Расшифровать язык его тела журналисты пока так и не смогли, но некоторые из них до сих пор после очередного конкурсного фильма задумчиво дотрагиваются до подбородка, а потом пожимают плечами: нет, опять что-то не так.
Единственный режиссер, пока имеющий хоть какое-то отношение к подбородку, — датчанин Эрик Клаусен. Стоя в очереди за билетами, этот бородатый мужик дергал проходящих мимо журналисток за аккредитации (это не иносказание, именно за аккредитации, они висят на шее), объяснял всем, какой хороший он снял фильм, а некоторых особо понравившихся девушек брал за подбородок и делал им «ути-пути». Датчане — удивительный народ. Пришлось пойти на фильм Эрика Клаусена. «Временное освобождение» — мрачноватая и необязательная история о мужике (его играет — сюрприз! — Эрик Клаусен), который выходит из тюрьмы на один день на свадьбу к сыну. С ним следует тюфяк-надсмотрщик, очень похожий на космического пирата из «Гостьи из будущего», и благодаря этому дурачку-соглядатаю история о глупо прожитой жизни в конце концов становится историей о том, как сильно можно ошибаться в людях.
Внеконкурсная программа, как водится, интереснее: показали двоих победителей нынешнего Каннского фестиваля.
Румынское кино «4 месяца, 3 недели и 2 дня» Мунгиу, получившее Золотую пальмовую ветвь, — фильм о криминальном аборте, но главная героиня — подруга абортируемой девки. Именно она находит деньги, врача, гостиницу, потом выкидывает в мусорку четырехмесячный плод, а в процессе еще успевает попасть на праздник к родителям своего бойфренда. Подробный и точный отчет о проделанной неприятной работе, будни менеджера, если хотите. Гран-при Канна — «Лес скорби» Наоми Кавасе, фильм еще более поразительный. Примерно в середине фильма, когда медсестра с тихим психбольным оказываются в сумрачном лесу, начинаешь видеть сразу два фильма: в одном они блуждают по этому самому лесу, сидят у костра, идут к вершине горы. В другом человек пытается пробраться через завалы собственного исковерканного сознания. Вот больной старик хочет перейти через ручеек, а медсестра начинает истерически рыдать и кричать, что нет, нельзя его переходить, и вдруг мы видим водопад, который сейчас старичка и смоет, а потом оказывается, что не было никакого водопада. Вот старичок, добравшись до вершины, вываливает из рюкзака тетрадки, на каждой из которой написан год, а избавившись от всех этих лет, начинает копать себе яму. Совершенно непонятно с этими японцами: неужели действительно такая простая метафора? Или вообще никакой метафоры нет и двое просто ходили по лесу, а потом один вырыл себе могилу и лег в нее?
Наибольшее оживление вызвал оскароносный немецкий фильм «Жизнь других» Флориана Хенкеля фон Доннерсмарка, история агента Штази, прослушивающего успешного драматурга и постепенно проникающегося интересом к чуждому образу жизни.
Агент читает Брехта, отсылает «наверх» ложные донесения, чтобы вывести своего подопечного из-под удара, и вообще становится хорошим человеком в голливудском смысле этого слова. Фильм, действительно захватывающий, слегка напоминает пафосную статью, направленную против глянца и опубликованную в глянцевом журнале. Метафоры, эпитеты — все на месте, но есть ощущение какой-то глобальной неправды. Некоторые журналисты на этот фильм принципиально не пошли, прочитав ругательный отзыв Славоя Жижека, культового культурологического обаяшки: он ругался, что режиссер свел весь ужас социалистической системы к личной мести (в фильме прослушивать драматурга начинают по заказу министра, который влюблен в подругу этого драматурга), и говорил, что герой — умный, честный, принципиальный — просто не мог существовать в рамках того режима.
Ну не мог... Дело в том, что «Жизнь других» — голливудское кино, вроде «Трои». «Жизнь» удачно притворяется историческим фильмом, мило цитирует всякие другие фильмы о подсмотренной и подслушанной реальности, изменяемой в процессе записи. Но этот фильм — неправда, и он не должен быть поводом для разговора о социальной системе или ужасах догорбачевской эпохи. Это все равно что говорить о тяжелых условиях жизни пиратов, посмотрев «Пиратов Карибского моря». Представляете, их, оказывается, вешали...
В «Жизни других» агент Штази, чтобы скрыть, что его подопечный пишет статью против режима, в своих отчетах пересказывает пьесу о Ленине, над которой драматург якобы работает. Агент, не обладая никаким особым писательским талантом, с легкостью сочиняет сюжет этой пьесы: Ленин общается с матерью, он устал, он окружен врагами. Никакого отношения к настоящему Ленину, разумеется, эта несуществующая пьеса не имеет. Фильм «Жизнь других» — это тоже в каком-то смысле пьеса о Ленине, то есть миф, набор пафосных штампов, постепенно заменяющий реальность. Так что «Жизнь других» — не социально-политическое высказывание о психологии следователя и подследственного, а сладкая голливудская мелодрама. Как мелодрама — очень неплохо, девушки плачут.
Публика раскупает все билеты на классические фильмы из «Списка Михалкова»: «Семь самураев», «На последнем дыхании», все дела.
Перед сеансами Михалков минут десять разговаривает, а публика в это время ноет, что какого черта, сколько можно болтать, давайте кино смотреть. В частности, Михалков наболтал, что в программу не вошел фильм «Буч Кэссиди и Санданс Кид», потому что, говорит Никита Сергеич, сразу было бы понятно, что именно он, Михалков, спер из мирового кино. Вообще говорит он в основном о себе: перед фильмом «На последнем дыхании» про режиссера Годара и его фильм не было сказано почти ничего. Глубокая мысль, что мы не видим, что там, на экране, под простыней, и от этого воображаем себе гораздо больше, чем видим, так что отражение получается ярче изображения, публику не поразила. Пятилетние дети, проходя мимо любого забора, эту идею могут развить гораздо более последовательно. Но это неважно: Никита Сергеич так обаятельно болтает, что даже банальности в его устах кажутся милыми и весь мировой кинематограф становится лишь частным случаем из «Списка Михалкова».
