Когда на ММКФ по-тихому отменили показы нового фильма Гаса ван Сэнта «Параноид Парк», все понимающе закивали: ну понятно, не растаможили, не довезли, не сложилось, бывает. Когда около пресс-центра повесили маленькое объявление, что фильма Катрин Брейя «Тайная любовница» тоже не будет, журналисты заворчали. Но когда в последний момент без объявления войны отменили показ «Спасительного рассвета» Вернера Херцога, кинокритики очень захотели полезть в драку. И полезли бы, но непонятно было, с кем драться: билетная служба, не задумываясь, выдавала билеты на «Спасительный рассвет», а пресс-служба на прямые вопросы отвечала в лучшем случае: «Кто-кто? Херцог? А как фильм называется? А в расписании он есть? Нет, мы ничего не знаем». Правда, изучив все стены третьего этажа кинотеатра «Октябрь», можно было при некотором везении обнаружить бумажку с сообщением об отмене показа. А чего было мелочиться? Надо было заявить на фестивале еще полсотни хороших фильмов, а потом их постепенно отменять: тогда можно было бы хвастаться, во-первых, количеством картин в программе, а во-вторых, качеством отбора.
Спокойно могли пообещать зрителю всю каннскую, венецианскую и берлинскую программы: организаторам все равно, а публике приятно. «Фестиваль класса Ё», — мрачно прокомментировал кто-то отмену очередного фильма.
Михалков, тем временем, объявил о создании Фонда помощи ветеранам российского кинематографа, вручил дипломы новым членам-корреспондентам Национальной академии кинематографических искусств, в том числе актрисе Анне Михалковой, и искренне похвалил свой фестиваль. Очень, сказал, рад, что каждый день в кинотеатр «Октябрь» приходит втрое больше людей, чем в прошлом году, а количество тусовок сократилось, потому что на них не хватает времени — фильмов очень много, все надо посмотреть.
Тусовок, надо сказать, вполне достаточно, кому надо — тот найдет, куда приткнуться, хоть бы даже и на вечеринку фильма, прости господи, «По этапу» (для стилистической безупречности людей на эту вечеринку надо было бы пускать только в ватниках).
Или на концерт Леонида Федорова и Владимира Волкова, про которых и слово «гении» говорить как-то несолидно. Но вялые, уставшие от фестиваля тусовщики, слушая федоровское камлание, ворчали: «Искусство головной боли».
Конечно, по сравнению с тусовкой журнала Hello!, переполненной жизнерадостными блондинками и подозрительными брюнетами, Федоров — это искусство головной боли. Но как же тогда назвать искусство агрессивного мизантропа Ульриха Зайдля с его «Импортом-экспортом» или тихий террор фильма «День-ночь, день-ночь» Юлии Локтев?
«День-ночь, день-ночь» стал одним из главных потрясений фестиваля. Предельно камерное кино о молодой девушке-шахидке, приехавшей в Нью-Йорк взорвать себя на Таймс-сквер, принципиально не политическое высказывание, далекое от морализаторства. Остается неизвестной и история девушки, и ее мотивы: весь фильм — лишь подготовка, подкладка к действию, которого нет. Героиня приезжает в мотель, слушает инструктаж, повторяя все наставления террористов и искренне стараясь им угодить. Происходящее напоминает не то подготовку к съемке дешевого порно, не то какой-то дурацкий перформанс. Все экранное время отдано повседневной жизни тела: переодевания, чистка зубов, бесконечная еда — героиня, кажется, съела на экране все возможные гастрономические символы Нью-Йорка, от пиццы до большого яблока в карамели. Тело живет, идет по улице (оператор не отстает ни на шаг), за плечами у тела желтый рюкзачок, набитый взрывчаткой и гвоздями, нажать на кнопку надо будет в тот момент, когда красный свет сменится зеленым.
Красный — стойте, желтый — готовьтесь, зеленый — идите: все, что нужно знать растерянному чужаку в большом городе.
Прохожие иногда бросают взгляды в камеру, и постепенно начинает казаться, что смотрят они не на зрителя и, уж конечно, не на оператора (между прочим, оператор — Бенуа Деби, снявший «Необратимость» Гаспара Ноэ), а на того, кто всегда у нас за плечами. Может быть, сегодня она встретится с ним.
В документальной программе — сплошные депрессивные радости, от «Моста» Эрика Стилла, в котором рассказана история самоубийц, бросающихся с моста Голден Гейт (на мосту были укреплены камеры, которые в течение года снимали все, что там происходило, благодаря чему были получены кадры настоящих самоубийств), до фильма «Багдад. Скорая помощь» Джона Альперта — истории врачей, лечащих в Багдаде раненых на иракской войне. Но самым интересным оказался проект «7 лет», представленный на фестивале двумя фильмами. Британец Майкл Эптед сделал седьмой фильм своей серии, под названием «49 лет», а русский Сергей Мирошниченко представил публике трехчасовую работу «21 год. Рожденные в СССР». Британский фильм, казалось, должен был стать гораздо более депрессивным, чем русский: героев, начиная с их семилетнего возраста, спрашивают, кем они хотят стать, чего добиться в жизни, а потом каждые семь лет возвращаются к ним и смотрят, что с ними произошло. Но никакой депрессивности в «49» не было. Люди на экране в семь лет выглядели забавными, в четырнадцать — смущенными, в двадцать один — самоуверенными, в двадцать восемь — довольными, в тридцать пять — разбитыми, в сорок два — задумчивыми, а сейчас, в сорок девять, почти все они счастливы.
Но у русского режиссера кино получилось еще интереснее. Не только потому, что материал нам ближе, а потому, что своих героев он начал снимать в то время, когда в стране все очень быстро менялось.
Эптед показывает человека; у Мирошниченко, помимо людей, появляется еще один персонаж: СССР. Голодная, злая, шумная страна, распадающаяся с каждой рассказанной судьбой прямо на наших глазах. На показе были и некоторые герои фильма, чувствовали они себя как-то сковано. У одного из них я спросила: «А не страшно знать, что каждые семь лет ты должен перед кем-то отчитываться?» «Да не, — сказал он. — Мне нравится».
Проект «7 лет» задумывался как социологическое исследование: не зря все дети были из разных социальных слоев. А получился экскурс в человеческую психологию, дайджест человеческой жизни, доказательство того, что она очень быстро проходит, как бы ее ни снимать — на черно-белую пленку или на видео. День-ночь, день-ночь, семь лет, четырнадцать, сорок девять. Уместится в два часа экранного времени.
