Молодой Синодзо (Кимура) мечтает вести детский кружок по фехтованию, а покамест отрабатывает полагающиеся ему коку риса штатным дегустатором при главе клана, проверяя, не отравлены ли самурайские харчи. Малоромантичная должность, предназначенная не столько для раскрытия заговоров, сколько для дополнительной подстраховки от летальных наклонностей японской гастрономии. И действительно, впав от очередного деликатеса в кому, Синодзо спасает самого главного самурая клана, но, как показывает оперативное расследование, вовсе не от заговора (да и какие могут быть заговоры в середине XIX века?), а от коварного моллюска, вполне безвредного, но имеющего нехорошую привычку периодически выделять нейротоксин.
Очнувшись дома на руках у красивой жены и с чувством выполненного долга, Синодзо выясняет, что ослеп.
«Любовью и честью» завершается самурайская трилогия Едзи Ямады — режиссера-ветерана, всю жизнь снимавшего самый длинный в истории киносериал про одного неунывающего менеджера, а пять лет назад обратившегося вдруг к самурайскому кино (впрочем, от 92-летнего патриарха Кона Итикавы, чей фильм поставили в конкурс последнего ММКФ и позорно ничего ему не дали, Ямада отстает, кажется, лет на двадцать). И обратившегося весьма удачно: что в «Сумрачном самурае», что в «Скрытом клинке», сей почтенный, но порядком подуставший жанр выкинул, что называется, коленце. Так, традиционную проблему долга, входящего в противоречие с действительностью и выходящего с другой ее стороны острием клинка, самурай у Ямады решал большую часть времени не на мечах, а копаясь в огороде, складируя сушеную треску и ухаживая за больной тещей.
Оголяемое же под занавес холодное оружие производило именно тот эффект, какой в жизни с ее тещами, треской и огородами оно и должно производить. То есть шокирующий.
В сознательной профанации героического жанра Ямада как-то по-особенному настойчив в фильме «Любовь и честь». Выполнить воинский долг, поев некачественного морепродукта, — это еще полдела. А вот когда самурайская жена, видя, что муж-инвалид находится на грани харакири, заворачивает его клинок в тряпочку и прячет от греха подальше в угол сундука — это уже та точка, с которой можно начинать отсчет сериала про неунывающего менеджера, чья инвалидность и покатившаяся под откос карьера украшаются для полноты картины испоганенной начальством личной жизнью. На жену Синодзо кладет глаз один важный капитан, а та, подстрекаемая родственниками, идет к нему выбивать для беспомощного мужа содержание в полагающихся коку. А муж, объевшись груш, уже пробует вслепую фехтовать на деревянных палках, супругу же, подстрекаемый опять же родственниками, прогоняет вон.
В общем, здесь нет противоречия. Самураи — сословие исторических лузеров, хорошо усвоивших, что значит драться всю дорогу на деревянных муляжах, примиряя идеал с реальностью, любовь с больной тещей, службу с вяленой треской, честь с любовью, а дзэн с бытом.
И, продли Ямада свою трилогию в полноценный сериал, получился бы этакий дзэн-буддистский уроборос, где кимоно заглатывали бы рубашки с галстуками, а эти, в свою очередь, порождали кимоно. Сжимая историческую разницу, Ямада лишь восстанавливает рвущуюся связь времен, находит общие точки какого-то внутреннего человеческого оптимизма, который не зависит от здоровья, карьеры, зарплаты в коку, плохого быта, и даже от поруганной любви тоже не зависит. Так, биться с капитаном уже не на палках, а мечах честный Синодзо отправляется не из-за поруганной адюльтером любви (учитывая его положение — вполне объяснимым), а потому, что жену, склонив к адюльтеру, хотели надуть с этой самой пенсией. Которая, по правилу уробороса, вливается в адюльтер, тот — в любовь, любовь — в честь, честь — обратно в пенсию и т. д.
Поэтому и пенсии такие у японцев — о-го-го.
