Год назад количество попечений Валерия Фокина (среди которых художественное руководство экспериментальным Центром им. Мейерхольда параллельно с художественным руководством оплотом русской театральной традиции – Александринкой) умножила еще одна инициатива – фестиваль национальных театров «Александринский». В этом году среди его участников «Пикколо театро ди Милано», Щведский королевский театр, «Комеди Франсез»… В минувшую субботу фестиваль открылся во второй раз — премьерой Александринки.
— Валерий Владимирович, премьерный спектакль Александринки, открывающий фестиваль Национальных театров, — чеховскую «Чайку» — вы доверили знаменитому польскому режиссеру Кристиану Люпе. Вы видели его прежнюю постановку «Чайки»? — Не видел. В Варшаве он ставил какой-то другой вариант. Я хорошо знаю этого режиссера, я давно хотел пригласить его на постановку, у нас долго шли переговоры. «Чайка» в Александринке вообще имеет особую биографию. Поэтому мне очень интересно, что произойдет у Люпы, тем более что это будет достаточно радикальная постановка. Но у нас в Александринке теперь все радикально! У нас и «Живой труп» без цыган — радикально. Могучий выпустил «Иванов» — достаточно решительное зрелище. Да и «Эдип-царь» Терзопулоса тоже был неожиданностью. У нас репертуар классический, но подходы абсолютно разные. В конце сезона Лангхофф будет ставить «Смерть Тарелкина», я уверен, что это тоже будет не хрестоматийный спектакль. Будет «Чайка» Люпы мистикой или бытовым спектаклем? Я видел пока только кусочки репетиций. Чтобы посмотреть премьеру в Александринке, прерву репетиции в Большом.
— Вы ставите в Большом «Пиковую даму». Такая музыка имеет возраст? — Мне кажется, все, что заложено в этой музыке, свойственно человеку. Проявлениям человека, которые вечны независимо от контекста — социального, политического, исторического. «Пиковая дама» — моя любимая опера. Она очень живая и современная и, как никакая другая опера, очень психологична. В ней столько человеческого «подполья», столько Достоевского, столько Кафки. Очень часто «Пиковую даму» Чайковского сравнивают с Пушкиным, но нужно понимать, что между этими двумя произведениями есть граница. Дело не только в том, что у Пушкина Германн с двумя «н» и он немец, но и это не случайно сделано. Герман у Чайковского — другой характер. У Пушкина более ироничное произведение. А тут трагедия. Эта музыка абсолютно вечна.
— Вы себя считаете достаточно компетентным в вопросе постановки оперы? — Нет! Не считаю. Процесс этой работы, вне зависимости от результата, для меня бесценный опыт. Если ты хочешь двигаться, дебют надо сочинять себе самому. У меня около 80 спектаклей драматических, и это состояние дебюта для меня очень важное. Опера — совершенно другая планета. Я вам честно скажу, я даже не понимаю, как у моих коллег хватает... я не знаю, как это деликатно определить...
— ...дерзости? Вы ведь находитесь в таком же положении. — Да! Здесь ведь надо знать ряд специфических вещей. Я, например, просто выучиваю партитуры. На слух. Учусь читать. То есть прочитать я могу, но не могу услышать, тут же пропеть, процитировать.
— А кто из драматических режиссеров-постановщиков опер это умеет? — Думаю, Кончаловский умеет, все-таки консерваторское образование. Об остальных мне трудно сказать. Я совершаю десятерную работу, но я не могу ее не совершать. А иначе как? Когда мне говорят «О, вы следите по партитуре, а другие даже в ноты не заглядывают», то меня просто оторопь охватывает. От этого, наверное, у нас так мало событийных проявлений в опере. Потому что дилетантство. И я это теперь понимаю, как никто.
— Уместен ли в современной оперной постановке пафос? — Взвешенный пафос. Потому что чуть что — во фьоритуру залезешь и будет штампяра. Сложно, но безумно увлекает. Но ведь и Александринская сцена тоже требует определенного жеста, чтобы не потеряться в огромном пространстве. Даже в бытовой мизансцене (как бы в бытовой) надо держать эту энергию, энергетику, которой надо заполнять большие залы. И некоторые артисты, скажем, Алексей Девотченко, не обладающий ни исполинским ростом, ни зычным голосом, умеют держать это напряжение, возникающее мгновенно при их появлении на такой большой сцене. А бывает, что артист кричит, что-то из него выходит, мощный пафос, но — ложь полная.
— Когда достроят новую сцену Александринки, вы будете, по сути, делить художественное руководство театром с Андреем Могучим. Не боитесь делить власть? — Абсолютно нет. Прежде всего, я уважаю в Андрее его режиссерский талант. Я бы с удовольствием пригласил и других режиссеров такого уровня. У меня нет комплексов по поводу раздела художественной власти. Я анализировал про себя, почему их нет, и понял: я сам рано начал, и начал успешно. Мои коллеги начинали гораздо позже меня и с трудом. И получили все гораздо позже. А у меня был успех уже в институте. Мне было 24 года, когда меня пригласили сразу в шесть московских театров. Я выбрал «Современник». Я способен радоваться, если у кого-то что-то получается. А если человек к тому же работает вместе со мной, «в моей конюшне», — это потрясающе! Новая сцена, когда будет достроена (надеюсь, что в декабре будущего года) и где Андрей будет главным режиссером, будет во многом похожа на Центр Мейерхольда. Ставиться будет исключительно современная драматургия, причем в режиме эксперимента.
