Цивилизация
Унылый Портленд. Неприкаянный отрок Алекс (Невинс) ходит-бродит из класса в раздевалку, из раздевалки – домой, где разводятся родители, из дома – в парк, где другие подростки катаются на скейтах лучше, чем он, оттуда – на пустырь, где морщит лоб и вырывает из тетрадки страницу за страницей, пробуя доверить бумаге нечто, в чем страшно признаться даже самому себе. У неприкаянного Алекса есть большой секрет. Его не имеют права знать родители, которых считай что нет: самый внимательный на свете оператор Кристофер Дойл, занятый крупным планом главного героя, просто не удосужился взять их в фокус, когда они появились в кадре. Дженнифер – дура-одноклассница, с которой у Алекса был неумелый секс, тоже не имеет права. Прыщавая Мэйси, которая совсем не дура и сама может о чем-то догадаться, тоже не в счет. Дядю-полицейского, задающего вопросы про убийство в парке, Алекс игнорирует.
Мальчик печален и смотрит странно: так, как будто все понимает, а сказать не может. С мальчиками это случается.
Фильм ходит кругами вокруг секрета Алекса с той же упрямой монотонностью, с какой подростки могут часами обрабатывать скейтбордами бордюр. Занятие исключительно тупое и однообразное, но приковывать к себе внимание, даже внимание человека вовсе не глупого, умеет не хуже, чем ложечка гипнотизера или зрелище набегающей волны. Гас Ван Сент, вообще большой мастер по введению зрителя в медитативный транс, в качестве мозговой приманки выбрал на этот раз сутулую фигурку скейтбордиста, совершающую свои вечные колебательные движения на доске с колесиками. Протяжные планы с катанием на скейтах, виртуозно снятые Дойлом, завораживают, а некоторые красивы той особой абстрактной красотой, которая проходит уже по ведомству видеоарта. Не мудрено, что убийство, которое происходит в фильме, становится такой же естественной частью этого возвратно-поступательного движения, как частью волны, например, становится труп утопленника.
Выньте из фильма этот труп, и движение не остановится.
Секретом Алекса, правда, станет уже не гибель безымянного охранника, а что-нибудь помельче: как он, например, открыл для себя прелесть мастурбации, курил дурь или воровал конфеты в супермаркете. Вещи, о которых тоже можно сделать не менее замечательную и глубокую картину, если запечатлеть их под правильным углом, а для этого достаточно свистнуть Дойла. Просто лукавый режиссер Гас Ванс Сент, подбрасывая мертвеца ребенку под скейтборд, испытывает амплитуду его передвижения на максимуме: с конфетами и дурью разрулить ситуацию более или менее можно, а вот факт конечности существования – собственно труп – не объедешь уже ни на каких колесиках.
Отчасти «Параноид Парк» есть не более, чем демонстрация грубой истины витиеватыми художественными средствами, а именно: амплитуда жизни неизменна, на одном ее конце – заря туманной юности и размалеванная доска с колесиками, на другом – кердык и гроб. Отчасти потому что Алекс, выбросив скейтборд, которым он огрел охранника, как ни в чем не бывало на следующий день покупает новый. Жизнь, понятное дело, берет свое. Для четырнадцатилетнего скейтбордиста сложно признать, что она амплитуда ограниченная, раз кататься разрешено по всякому – и справа налево, и слева направо. Снизу вверх и сверху вниз. А вот почему взрослые это признают – истина намного более запутанная. Более запутанная и некрасивая, чем фильм Ван Сента.
Гаса Ван Сента принято уличать в любовании трепетной американской молодежью, но это, похоже, чушь.
Его скейтбордисты молоды, но их бессмысленное и хаотичное мельтешение в трех плоскостях производит впечатление скорей тревожное и олицетворяет свободу точно так же, как стая дрозофил, роящихся под потолком. Бог с ними, со скейтбордистами. Какая разница, чем себя занимать в столь нежном возрасте: кататься ли на лыжах, жонглировать огурцами или бить колотушкой по ведру. Дело в распространенном представлении, что юности присущ некий особый взгляд на вещи, из-за дефицита которого люди постарше теряют голову и готовы, например, есть стволовые клетки или умирать пачками в Венеции. Не имеет. Похожие глупости думают, например, про кошку, что она животное непростое и смотрит сфинксом потому, что ума палата, а не из-за того, что у нее недостаточно развит мозг. Похоже, что в объяснении племени младого, незнакомого Ван Сент, несмотря на некоторое любование молодыми сфинксами, придерживается как раз последней версии.
