Цивилизация
Пришло, видимо, время реабилитировать советскую героико-революционную классику. Режиссер Виктор Рыжаков, ранее подвизавшийся на ниве новой драмы в творческом союзе с Иваном Вырыпаевым, поставил в МХТ «Сорок первого» — повесть большевистского писателя «из бывших» Бориса Лавренева. В версии Рыжакова спектакль называется «Сорок первый. Opus Posth» – значит взгляд из новой реальности. Или как на новую драму?
Взяв на себя и художественное оформление спектакля, Рыжаков распределил по сцене предметы, иллюстрирующие сложный исторический момент: горка ружейных патронов, капсюли от снарядов, кучи шапок и сапог военного образца, бюстик Ленина… В глубине сцены, отделенной от публики полоской воды, стоит деревянный щит в человеческий рост, закрепленный сложной системой корабельных канатов. Это хитрое сооружение то пространством манипулирует, то превращается в корабль, качелями взлетающий на волнах морской стихии.
Все начинается с того, что на щите рисуют мишень.
И уточняют буквами: «Борис Лавренев». А далее — речитативом подчеркнуто-отчетливо артикулируется авторский текст, режущий слух рыкающей фонетикой и жестко-пролетарской лексикой. Намеренно трудно произносимые для русскоязычного артикуляционного аппарата пугающие аббревиатуры, ужесточенное, как топором вырубленное, авторское словотворчество. Новый язык озвучил наступавшие новые времена. Текст стал и музыкальным оформлением спектакля, и полноправным персонажем (как и в предыдущих своих постановках – «Кислород», «Бытие№2» и «Июль», Рыжаков не изменил своему авторскому почерку — отношению с текстом как с действующим лицом). В «Сорок первом» фрагменты «речевок» еще и ассоциируют происходящее с эпохой агитационного театра.
Кроме текста есть еще три персонажа: две действующие революционные силы плюс женщина. Белогвардеец, Красногвардеец и Марютка. Для тех немногих, кто не видел легендарной экранизации с Олегом Стриженовым и Изольдой Извицкой в главных ролях (к этим немногим, кстати, принадлежит и Виктор Рыжаков), уточню: это история романтического мезальянса между фанатично, до «отказа от бабьего образа жизни», верящим в революцию малограмотным снайпером Красной армии Марюткой-«рыбьей холерой» и голубоглазым и голубокровым белогвардейцем, интеллигентом по фамилии Говорухо-Отрок. Чувство долга, однако, преодолевает в красноармейке так некстати забродившую женскую суть, и Марютка пристреливает «синеглазенького» — сорок первого на ее смертном счету и первого на счету ее девичьей радости.
Фактурно подбор актеров очень точен.
Наконец-то главную роль играет Яна Сексте, обладающая той абсолютной психофизической гуттаперчевостью, что позволяет актрисе на твоих глазах полностью менять внешность — безо всякого грима, волею уникальной актерской природы. Актриса, учившаяся на курсе Табакова по «путевке» Рижского театра, отработавшая в нем положенные три года и вернувшаяся в Москву, уже третий год блистает во второстепенных ролях и эпизодах на сцене Табакерки и МХТ. Удивительно точно играет Красноармейца Павел Ворожцов – и символического, периодически врывающегося в судьбу героев, как сама эта нелепо-трагическая революция, и малинового комиссара Евсюкова, острохарактерного и (как ему удается?) периодически «малинеющего» лицом. Некоторую озабоченность вызывает персонаж Максима Матвеева, который красив просто невыносимо, но, кроме этого, практически никакой. Аристократическое воспитание и интеллигентность научает, конечно, сдерживать эмоции, но существование на необитаемый остров вынуждает пренебречь многими социальными условностями, предполагает некоторую раскрепощенность духа. В конце концов, есть еще понятие внутреннего темперамента.
И этого как-то ждешь, но не дожидаешься.
Если героико-революционная часть пост–«Сорок первого» на редкость гармонично явила соответствие формы содержанию, то любовная история оставляет ощущение излишней лаконичности и по времени, и по эмоциональной палитре. Несколько точечных моментов острой чувственности, кстати, просто здорово удались, но поплакать публика не успеет – не хватит минут десяти. А Чиж уже вопрошает: «А не спеть ли мне песню о любви?», и в проекции на всю сцену – те же лица, но уже в роли наших счастливо улыбающихся современников. А настрой был – поплакать…
