В российской околохудожественной среде фигура Ильи Кабакова много лет слывет культовой. Под него скроена буквально вся история нашего послевоенного искусства. Изыми оттуда Кабакова – и умозрительные конструкции рухнут. Это вовсе не означает, что без него на здешней арт-почве ничего бы не выросло. Привязка искусствоведческих концепций к одному-единственному художнику говорит лишь о стремлении обрести кумира. Возвысить кого-то над прочими и наделить его теми качествами, которые знаменовали бы верность общего курса. Схема получается грубоватая, зато удобная в применении – как для теоретиков, так и для практиков в лице галеристов и музейщиков.
Слава Ильи Кабакова происходит из популярности в узком кругу московского андеграунда. Все переменилось в годы перестройки, когда возникла мировая мода на советское неофициальное искусство. Много было званых да мало избранных.
Мода вскоре закончилась, большинство из претендентов на международное признание остались на бобах. Продвинулись единицы – и Кабаков в первую очередь.
За те двадцать лет, что он живет вне России, его карьера шла только вверх. Самым свежим примером его планетарной значимости стало присуждение японской Императорской премии – об этом было объявлено на нынешней пресс-конференции. Словом, Илья Кабаков входит в мировую элиту – и по этой причине позиционируется у нас как «российский художник №1». Дискутировать по данному поводу считается дурным тоном, хотя многие втайне не разделяют подобного убеждения.
Кабаковские работы «советского периода» довольно хорошо известны здешней публике, чего не скажешь о последующих. Дело в том, что главным жанром за границей для него стали так называемые тотальные инсталляции (производимые в соавторстве с супругой Эмилией). Смысл этого изобретения заключался в том, чтобы демонстрировать не отдельные арт-объекты, а предъявлять художественное пространство. Им может быть изолированный бокс, особый зал или даже целое здание – в зависимости от проекта.
Дело дорогостоящее, результаты громоздки, отношения с родиной натянутые – так и выходило, что новые работы Кабакова долгое время до России не добирались.
Пару лет назад в качестве первой ласточки прошла выставка в Эрмитаже. И вот теперь к 75-летнему юбилею художника в Москве устроен мощнейший бенефис. Упор сделан именно на тотальные инсталляции, которые разместились в Пушкинском музее, на «Винзаводе» и в Центре современной культуры «Гараж».
О последнем заведении надо сказать особо.
Выставка Кабаковых стала первым публичным мероприятием в здании бывшего Бахметьевского автобусного парка. Знаменитый памятник конструктивизма, спроектированный Константином Мельниковым в середине 1920-х годов, превратился в гигантский культурный комплекс площадью 8,5 тысяч квадратных метров (это в полтора раза больше, чем в «Манеже»). Руководит учреждением небезызвестная Дарья Жукова, из чего нетрудно сделать вывод о приватном статусе «Гаража». (Тенью мелькнул на вернисаже Роман Абрамович, постаравшийся, впрочем, ничем не отличаться от остальных приглашенных). При немыслимой кубатуре здания и после его амбициозной реконструкции следует ждать дальнейших масштабных проектов, но пока известно лишь о грядущих гастролях коллекции французского миллиардера Франсуа Пино. Говорят, что в дальнейшем пространство разобьют на три зоны, и что западные художники будут соседствовать с местными.
В любом случае эффективное наполнение «Гаража» потребует в будущем серьезных мозговых усилий и не менее серьезных финансовых вложений.
Пока что залы удалось занять кабаковскими инсталляциями без особых проблем. Большая часть пространства отдана под проект «Альтернативная история искусств», где в свойственной этому автору иронической и мистификационной манере зрителя знакомят с творчеством трех несуществующих художников. Один из них – Шарль Розенталь, будто бы современник Татлина и Малевича, другой – некто «Илья Кабаков» (на самом деле тоже вымышленный персонаж), третий – Игорь Спивак, якобы самодеятельный живописец из Киева. Десятки и десятки опусов имитируют музейную ретроспекцию, причем каждое произведение в отдельности является гибридом кабаковского стиля с кубизмом, супрематизмом, советской конвейерной живописью и т. д. Местами встречается интерактив – например, эпохальные картины от «Шарля Розенталя» можно высвечивать фрагментами путем нажатия кнопок. Каждое нажатие символизирует определенную зрительскую реакцию на сюжет – вроде такой:
«Я в этой мазне ничего не понимаю, но говорят – надо купить, через десять лет это будут огромные деньги».
Собственно, на выставке традиционно много всевозможных текстов, поскольку Илья Кабаков обычно делает упор на литературные объяснения и обоснования своих произведений. Писательского дара у него не отнять.
Здесь же, в «Гараже», демонстрируется повтор уже довольно давней инсталляции «Красный вагон». Объект служит аллегорией советской эпохи. Вагон без колес, то есть двигаться не способен. Имеется парадный фасад, но войти внутрь можно лишь с обратной стороны, где громоздится строительный мусор. В полутемном интерьере высвечено панно с дирижаблем и прочими приметами светлого будущего, а в уши льются аранжировки ретро-музыки. Смысл произведения понятен, однако бури эмоций оно не вызывает.
Не трогает за душу и проект «Ворота» в Пушкинском музее. Пара десятков картин и графических листов варьируют один и тот же мотив – одинокие ворота, предположительно, античного образца в смутном псевдопейзажном окружении. Доминантой выступает реальная дверь посреди зала, не ведущая никуда, но призывно распахнутая.
Дверь сделана добротно, живопись и графика – так себе.
Подразумевается некий пафос, что-то о бренности бытия и неприкаянности человеческого существования, однако драматургия не срабатывает.
Наконец, на «Винзаводе» днем позже откроются еще три инсталляции – «Жизнь мух», «Туалет» и «Игра в теннис». Здесь предвидятся очередные аллюзии по поводу советского образа жизни и философское его постижение. С этим брендом Илья Кабаков начал когда-то завоевывать западный арт-рынок, и он же по сей день остается для художника главным.
